Тридцать первого декабря, восемь вечера. Время, когда город уже не бежит, а летит в финишном створе года.
Ирина Васильевна остановилась у светофора, чтобы перевести дух. Пакеты резали ладони даже через теплые варежки. В одном — мандарины и шампанское (будь оно неладно, тяжелое), в другом — ингредиенты для «того самого» торта, который сын любил в детстве.
Сыну уже тридцать пять, он живет в другом городе и сегодня не приедет. Работа.
Ирина Васильевна вздохнула. Облачко пара вырвалось из рта и тут же растворилось в морозном воздухе. Минус двадцать. Зима в этом году решила показать характер.
Она поправила очки, запотевшие от дыхания, и двинулась дальше. Настроение было, мягко говоря, не праздничное. Скорее, боевое.
Ирине Васильевне было шестьдесят два года. Сорок из них она проработала в школе, преподавая русский язык и литературу. Она была педагогом «старой закалки»: строгой, принципиальной, требующей идеальной тишины в классе.
И, честно говоря, современный мир ей не нравился.
Ей не нравилось, что ученики не читают Толстого, зато сидят в ТикТоке. Не нравилось, что девочки красят волосы в цвет зеленки, а мальчики носят штаны, в которых можно спрятать двух первоклассников.
«Потерянное поколение», — часто говорила она в учительской, поджимая губы. — «Пустота в глазах, телефон в руках. Ни уважения, ни эмпатии. Эгоисты».
Вот и сейчас, пробираясь по заснеженному двору к своему подъезду, она ворчала про себя. Коммунальщики опять не почистили дорожки. Сосед припарковал машину так, что не пройти. Мир казался враждебным и колючим.
До родной двери оставалось метров десять.
Ирина Васильевна ускорила шаг, мечтая только об одном: снять сапоги, включить чайник и забыть про этот сумасшедший день.
Но у зимы были свои планы.
Под свежим снежком предательски блестела наледь.
Каблук сапога поехал в сторону. Ирина Васильевна охнула, взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие. Пакеты качнулись маятником.
Она устояла. Чудом. Но в момент этого отчаянного пируэта тяжелая связка ключей, которую она уже держала в руке наготове, выскользнула из варежки.
Дзынь? Нет. Звука не было.
Ключи описали дугу и беззвучно нырнули в огромный, рыхлый сугроб, который намело у лавочки.
— Ох, матушки... — прошептала Ирина Васильевна, холодея от ужаса.
Она поставила пакеты прямо в снег и бросилась к сугробу.
Темно. Фонарь у подъезда, как назло, мигал и гас, давая света не больше, чем светлячок.
Ирина Васильевна сняла варежку и сунула голую руку в ледяную крупу.
Холод обжег мгновенно. Она шарила пальцами, разгребала снег, но сугроб был глубоким, пушистым и бездонным. Ключи — тяжелые и гладкие — провалились куда-то к самой земле.
— Господи, ну где же вы... — бормотала она, чувствуя, как к горлу подступают слезы паники.
Телефон лежал на дне сумки, под кошельком и очками. Пока достанешь — руки окоченеют. Домофон не работает уже неделю. Соседи, наверное, уже за столами.
Она одна. На морозе. Без ключей.
И тут она услышала музыку.
Бум-бум-бум. Басы били по ушам, приближаясь.
Ирина Васильевна обернулась и сжалась.
К подъезду шла компания. Человек пять-шесть. Подростки.
Те самые, которых она так не любила и, честно говоря, побаивалась.
Яркие, кислотные пуховики «оверсайз», похожие на одеяла. Шапки, сдвинутые на макушки. Из портативной колонки, висевшей на плече у высокого парня, неслась какая-то агрессивная речевка под бит.
Один парень был с волосами цвета фуксии. У девочки рядом — кольцо в носу.
Они смеялись, толкали друг друга, что-то громко обсуждали на своем птичьем языке.
«Ну всё, — подумала Ирина Васильевна, втягивая голову в плечи. — Сейчас начнут. Засмеют. "Бабка в сугробе копается". Еще и на телефон снимут для своих интернетов».
Она поспешно выдернула руку из снега и выпрямилась, стараясь придать себе строгий вид. Как на уроке, когда класс выходит из-под контроля. Нужно показать, что она их не боится. Нужно быть готовой дать отпор.
Компания подошла ближе. Громкий смех, запах дешевых, но сладких духов и морозной свежести.
Они заметили её.
Ирина Васильевна набрала в грудь воздуха, чтобы сказать что-то резкое, превентивное, вроде: «А ну-ка потише, молодежь!».