Лидия Павловна всегда любила Новый год не за шум и салюты, а за ощущение, что мир на минуту делает паузу и дает тебе шанс начать сначала.
Ей было пятьдесят один. Она жила одна в аккуратной двухкомнатной квартире на третьем этаже, где все стояло на своих местах: чашки в шкафу по цветам, полотенца сложены ровными стопками, на подоконнике — герань, которая цвела даже зимой, если с ней разговаривать. Лидия Павловна иногда сама над собой смеялась: ну кто еще будет разговаривать с геранью? Но ей казалось, что растения тоже не любят тишину.
Мужа не стало три года назад. Не внезапно, не трагически — тяжело, долго, с больницами и молчаливыми ночами, когда человек рядом дышит и ты слушаешь, как будто от этого дыхания зависит весь мир. Потом дыхание прекращается — и мир, оказывается, все равно продолжает жить. Это самое обидное.
Друзья говорили: «Держись». Соседка тетя Галя — «Надо отвлекаться». Подруга Наташа — «Тебе бы кого-нибудь». Лидия Павловна кивала, улыбалась, жила. Она была романтичной натурой, просто романтика у нее теперь была тихая: включить гирлянду вечером, поставить чайник, достать из буфета ту самую чашку с тонким рисунком, посмотреть старый фильм. И иногда — поймать себя на желании, которое вроде бы стыдно загадывать в ее возрасте.
Под Новый год она всегда ставила маленькую елку на стол. В этом году она повесила на нее игрушки, которые покупала еще с мужем: стеклянный домик, желтую звездочку, две шишки, покрытые блестками.
Вечером 31 декабря она накрыла себе стол на одного — и это было, пожалуй, самым странным: салат в маленькой миске, мандарины, селедка, кусочек торта. Телевизор тихо говорил на фоне, ведущие улыбались так, будто всем на свете хорошо, и никто не плакал в ванной три года назад.
Когда часы приблизились к полуночи, Лидия Павловна налила себе шампанского — буквально два пальца. Она не любила пить одна, но в эту ночь хотелось сделать «как положено».
Под бой курантов она закрыла глаза, сжала бокал и, не открывая губ, как будто боялась сглазить, загадала:
«Пусть я встречу кого-то. Кого я полюблю. И кто полюбит меня».
Она открыла глаза, улыбнулась своему отражению в окне — там была женщина в теплом свитере, с легкими морщинками у глаз, с мягким лицом и взглядом, в котором еще не погас свет.
— Ну что, Лида, — сказала она вслух, сама себе. — Сказала. Теперь отвечай.
После полуночи во дворе начали запускать фейерверки. Грохотало так, что у нее дрожали стекла. Лидия Павловна постояла у окна, посмотрела на вспышки над домами и вдруг подумала: а почему бы и нет? Почему бы не выйти на улицу на десять минут? Подышать. Посмотреть на этот шумный, живой мир.
Она накинула пуховик, шарф, взяла перчатки — и вышла.
На улице было морозно, свежо, пахло дымком от салютов и мандаринами — странно, но в Новый год воздух всегда пахнет мандаринами, даже если рядом нет ни одного мандарина. Во дворе кто-то смеялся, кто-то кричал «с Новым годом!», кто-то тянул ребенка домой.
Лидия Павловна прошла к скверику за домом, где обычно гуляли с собаками. Там было темнее и тише, и салюты слышались приглушенно. Она сделала пару шагов — и услышала тонкий, жалобный звук.
Сначала ей показалось, что это детский плач. Потом — что это кошка. А потом из-за кустов вылетело маленькое существо и почти врезалось ей в сапог.
Щенок. Совсем молодой, пушистый, дрожащий, с большими глазами. На шее — ошейник.
— Господи, — выдохнула Лидия Павловна и присела. — Ты откуда здесь?
Щенок посмотрел на нее с таким отчаянным доверчивым страхом, что у Лидии Павловны кольнуло сердце. Он явно испугался фейерверков. Видимо, вырвался, убежал, потерял хозяина. И теперь — один. В эту ночь, в этот шум, в этот мороз.
— Иди сюда, — сказала она тихо.
Щенок не подошел. Он метнулся в сторону, потом снова к ней, потом снова отскочил. Как будто хотел спасения, но боялся.
Лидия Павловна сняла перчатку и протянула руку ладонью вверх.
— Не бойся. Я не страшная. Я добрая. Мне просто… одиноко.
Она сама не ожидала, что скажет последнее слово. Оно вылетело из нее, как пар на морозе. Щенок сделал шаг. Потом еще. Понюхал ее пальцы — и вдруг ткнулся носом в ладонь.
Лидия Павловна почувствовала, как у нее защипало глаза.
— Ну все, — сказала она строго, хотя голос дрогнул. — Все. Пойдем домой.
Она осторожно взяла щенка на руки. Он сразу притих и прижался к ее груди так, будто нашел единственную в мире теплую точку.
Дома она первым делом поставила чайник. Потом принесла из кладовки старую миску, налила в нее воды. В холодильнике нашелся кусочек курицы — она отварила, остудила, порезала маленькими кусочками. Щенок ел жадно, но аккуратно, как воспитанный.
— Ты чей, а? — спросила Лидия Павловна, глядя, как он вылизывает миску. — У тебя, наверное, есть имя.
Щенок поднял голову и виляя хвостом подошел к ней. Лидия Павловна погладила его за ухом. Он вздохнул и улегся у ее ног, положив морду на тапок.
— Ладно, — сказала Лидия Павловна. — Пока будешь… Снежок? Нет, глупо. Пусть будет Пломбир. Ты такой белый, как мороженое.
Щенок, как будто согласился, ткнулся носом в ее колено.
В ту ночь Лидия Павловна не чувствовала одиночества. В квартире было тепло, гирлянда мигала, на кухне пахло курицей и чаем, а рядом спал маленький живой комочек, который иногда тихо поскуливал во сне.
Утром первого января она проснулась рано — не потому что выспалась, а потому что кто-то осторожно лизнул ей руку.
— Ох ты, — прошептала Лидия Павловна. — Ты что, уже проснулся?
Щенок завилял хвостом и, смешно переступая лапами, полез к ней на кровать. Лидия Павловна рассмеялась — впервые за долгое время смех у нее вышел легкий, живой. Она погладила щенка по голове и вдруг поймала себя на мысли:
«Вот оно. Мое желание».
Она же просила: встретить кого-то, кого полюбит. И кто полюбит ее. Не уточняла, что «кто-то» — это обязательно человек. Вселенная, как всегда, с юмором.
Два первых дня нового года они провели вместе. Лидия Павловна ходила в магазин, покупала корм, искала по дому старую поводок — нашла только кошачий, посмеялась. Вечером смотрела фильмы, а щенок спал у нее на коленях и иногда просыпался, чтобы проверить: она рядом.
Она уже придумала ему будущее — это происходит само собой, когда человек снова привязывается. Она представляла, как будет гулять с ним утром, как он вырастет, как она будет покупать ему игрушки и ругать себя за то, что говорит с собакой, как с человеком.
А потом, на третий день, она вышла с ним во двор — просто пройтись по снегу, чтобы он побегал. На подъезде висело объявление.
«Пропал щенок. Белый, в ошейнике. Отзывается на имя Тоша. Ребенок очень переживает. Просьба вернуть. Телефон…»
Лидия Павловна стояла, держа листок пальцами, и чувствовала, как у нее опускается сердце.
Щенок тем временем радостно прыгал у ее ног, ловил снежинки, кусал воздух и смотрел на нее так, будто этот двор теперь принадлежит им двоим.
Лидия Павловна молча сорвала объявление, взяла его домой и положила на стол.
Она ходила по кухне, ставила чашку, перекладывала ложку, открывала окно, закрывала. Тоша — Тоша! — бегал вокруг и не понимал, почему у хозяйки такое лицо.
Ей не хотелось отдавать. Ей хотелось сделать вид, что она ничего не видела. Что объявлений нет. Что хозяева найдут себе другого щенка. Что ребенок поплачет и успокоится.
Но внутри у нее всегда был этот строгий голос: «Так нельзя, Лида. Это не твое. Это чье-то живое. И чье-то счастье».
Она взяла телефон и набрала номер.
— Алло? — ответил тонкий детский голос, чуть всхлипывающий, будто ребенок плакал недавно.
— Здравствуй, — сказала Лидия Павловна мягко. — Это… я по поводу щенка. Кажется, он у меня.
В трубке повисла тишина, а потом ребенок выдохнул:
— Правда?! Он живой?! Он не замерз?!
— Живой, — сказала Лидия Павловна, чувствуя, как у нее горло сжимается. — Он у меня дома. Согрелся. Поел. Он хороший.
— Пап! — закричал ребенок куда-то в сторону. — Пап, нашелся! Тоша нашелся!
Потом трубку взял взрослый мужчина.
— Добрый день. Это вы нашли нашего щенка?
Голос был спокойный, чуть хрипловатый, приятный.
— Да, — сказала Лидия Павловна. — Он испугался салютов. Я его нашла в сквере. Он был один.
— Спасибо вам огромное, — в его голосе слышалось явное облегчение. — Мы с сыном с ума сходили. Можно… мы сейчас придем?
Лидия Павловна вдруг испугалась.
Сейчас придут — и заберут. И все.
— Да, — сказала она. — Конечно. Записывайте адрес.
Когда они пришли, Лидия Павловна открыла дверь — и сначала увидела мальчика лет десяти. Он буквально влетел в прихожую, увидел щенка и закричал:
— Тоша!
Щенок, услышав свое имя, взвизгнул и кинулся к нему, завилял хвостом так, что его задняя часть будто жила отдельной жизнью. Мальчик опустился на колени и обнял щенка.
Лидия Павловна стояла рядом и улыбалась, а внутри у нее было одновременно тепло и больно.
Следом вошел отец мальчика.
Мужчина действительно оказался приятным. Ровесник Лидии Павловны, может, чуть младше. Аккуратно одет, с усталым, но добрым лицом. Он снял шапку, улыбнулся и посмотрел на Лидию Павловну внимательно — не пробежался взглядом, а задержался, как будто хотел запомнить.
— Я Сергей, — сказал он. — А это мой сын, Паша. Спасибо вам… я не знаю, как благодарить.
— Да что вы, — сказала Лидия Павловна и почувствовала, что краснеет, как девочка. — Главное, что нашелся.
Сергей посмотрел на щенка, потом на Лидию Павловну. Тоша бегал от Паши к ней и не знал, кого больше хочет облизать. Доставалось обоим. Лидия Павловна улыбалась, подставляла ладонь, и Тоша радостно в нее тыкался.
— Он… — Сергей чуть улыбнулся. — Он к вам привязался, да?
Лидия Павловна не успела ответить. Тоша, будто почувствовав разговор о себе, подбежал к ней, ткнулся носом в ее ладонь и снова побежал к мальчику. Как будто разрывался: и там хорошо, и тут хорошо.
— Видите, — Сергей вздохнул. — Он вас выбрал тоже.
Лидия Павловна смутилась.
— Я… просто пару дней.
— Пару дней — это много для щенка, — сказал Сергей. И вдруг добавил, чуть небрежно, будто это мелочь: — Слушайте… Если вы не против… давайте гулять вместе? Паша будет рад, Тоше полезно. И вам, — он посмотрел на нее так, что у Лидии Павловны внутри все тихо дрогнуло. — Вам ведь тоже полезно не сидеть одной.
Это было сказано просто. Без нажима. Без жалости. Как предложение взрослому человеку: давайте так будет лучше.
Лидия Павловна почувствовала, что ей хочется согласиться. Очень.
И вдруг поймала себя на мысли: она опять стоит на пороге чего-то нового. Только теперь это не больница и не одиночество. Это — возможность.
— Я не против, — сказала она. — Конечно.
Паша поднял голову и улыбнулся ей:
— Тогда давайте прямо сейчас?
Лидия Павловна засмеялась:
— Хорошо. Я сейчас оденусь.
Сергей задержался у двери, когда Паша уже вышел, держа щенка на руках.
— Я правда вам благодарен, — сказал тихо. — И… если вы не против… я бы хотел пригласить вас на чай. Как-нибудь. Чтобы… нормально познакомиться. Не на пороге.
Лидия Павловна посмотрела на него, и ей вдруг стало очень спокойно.
— Не против, — сказала она. — Я люблю чай.
Сергей улыбнулся — чуть шире.
— Тогда после прогулки? Я куплю пирожных. Паша будет счастлив.
Лидия Павловна закрыла за ними дверь, прислонилась к ней спиной и вдруг поняла, что улыбается.
Квартира снова стала тихой. Елка мигала. Герань на подоконнике тянулась к свету.
И одиночество — то самое, тяжелое, привычное — вдруг отступило куда-то в угол. Не исчезло насовсем, нет. Но перестало быть единственным хозяином в ее доме.
Она принялась неспешно одеваться и тихо сказала, как будто кому-то наверху, или самой себе:
— Ну ладно. Я поняла. Спасибо.
Ее желание действительно исполнилось.
Просто началось оно с маленького щенка, который испугался фейерверков и выбрал ее в новогоднюю ночь. А закончится, похоже, тем, что Лидия Павловна больше не будет встречать праздники одна.
Автор: Глафира
---
---
Оля вьёт гнездо
Оля боялась маму. Ей казалось, что родители больше любят старшую сестренку Настю, фото которой стояло на телевизоре. С карточки смотрела черноглазая девочка в платье с кружевным воротничком. Около портрета лежали дефицитные шоколадные конфеты, пупсики, и еще куча самых лучших на свете мелочей. Брать их строго воспрещалось. Однажды Оля свистнула пару конфет и поиграла с удивительными, мягкими пупсиками. Она никогда не ела таких замечательных конфет и никогда не играла с такими пупсами. Для Оли тоже покупали конфеты, но те были с белой начинкой, хоть и шоколадные сверху, а Олины пупсы – пластмассовые и некрасивые.
Если бы Оля спрятала фантики куда подальше – ничего бы не случилось. Настя, девочка с фотографии, не наябедничала. Но фантики мама сразу заметила.
- Ты воруешь у Насти конфеты? Как тебе не стыдно, гадина ты такая! – кричала и кричала мама.
Она хлестала Олю по щекам, лупила ремнем, и глаза ее под линзами очков казались ужасно большими. В этих глазах не было ни злости, ни ярости, однако руки мамы и слова ее были злыми, каменными, тяжелыми.
Потом Олю не выпускали из комнату неделю. Пожаловаться некому – ни бабушки, ни дедушки у Оли не было. Даже папа не хотел ее защитить. Папа вел себя так, будто Оля стеклянная – просто не замечал. За всю жизнь он с ней перебросился, наверное, только парой фраз. Оля искренне считала, что это нормально: все папы заняты важными делами. Детей воспитывают мамы. И не обижалась. Пока не пошла в первый класс, где увидела, как много девочек из ее класса пришли на день знаний не только с мамами и бабушками, но и с папами.
Папы держали девочек и мальчиков за руку, и нежно с ними беседовали. Оле это показалось странным и даже ненормальным – разве так бывает? Может быть, Олю просто не любят? Ведь Олин папа не был глухонемым – он нежно разговаривал с черноглазой Настей с портрета, дарил ей сладости и фрукты, и не позволял приближаться к телевизору даже на метр.
Девочка Настя не сразу стала жить в портрете, три года назад она была вполне живой девочкой, и тоже пошла в первый класс. Однажды, по дороге из школы, она переходила дорогу, не посмотрела по сторонам и была сбита грузовиком. Потому и переселилась в этот проклятый портрет. Оля ее не помнит. Наверное, маленькая была.
Она вообще плохо помнила то время. Иногда ей снились странные, пугающие сны. Будто Олю обнимает и целует мама, но НЕ ЭТА. Другая. Но почему-то Оля была уверена, что ЭТА – ее настоящая мама. С ней спокойно. Хотя Оля не видела лица настоящей матери, но знала – она красивая, красивее всех.
Снилось, как они стояли на крыше. Небо возвышалось над ними фиолетовым куполом с багровыми ободками вечерней зари. Мамины волосы развевал легкий ветер. Она ничего не говорила, крепко сжимая Олину ладошку в своей руке. Мир вокруг был сказочно прекрасен, и видно было, как где-то вдалеке, за городом, зеркальной ленточкой поблескивала река, а солнце, красное и раскаленное, как спиральки домашнего электрического обогревателя, погружалось за край огромной земли…
Странные сны, странные. После них Оля горько плакала. Но спросить у мамы, что это такое, Оля не могла решиться.
То, что она – чужая девочка, Оля узнала совершенно случайно. . .
. . . дочитать >>