Тридцать первое декабря две тысячи двадцать пятого года. На часах — 23:50.
Вадим ненавидил этот вечер. Нет, он любил Новый год, запах ели и мандаринов, но конкретно этот вечер он ненавидел всей душой. Ему тридцать пять, он генеральный директор строительной фирмы, и его статус обязывал быть там, где быть не хотелось: в пентхаусе на сорок пятом этаже, среди «нужных людей», полезных связей и резиновых улыбок.
Вадим поправил воротник кашемирового пальто, которое стоило как неплохая подержанная иномарка, и нервно глянул на свой «Ролекс». Опаздывает.
В левой руке он сжимал тяжелую, ледяную бутылку коллекционного шампанского урожая лохматого года. Взятка. Входной билет в мир скучных тостов о росте акций.
Он влетел в холл элитного жилого комплекса, кивнул сонному консьержу и нажал кнопку вызова лифта.
— Быстрее, родной, быстрее, — прошептал он.
Зеркальные створки бесшумно разъехались. Вадим шагнул внутрь, нажал кнопку «45» и уже потянулся к кнопке закрытия дверей, как в проем вклинилось нечто деревянное, обмотанное серебристой мишурой. Посох.
— Подождите! — раздался звонкий, запыхавшийся голос.
Двери снова разъехались, и в лифт, буквально ввалившись, влетела Снегурочка.
Выглядела внучка Деда Мороза так, словно прошла пешком от Великого Устюга до Москвы, причем через тайгу. Кокошник съехал набок, одна коса растрепалась, на шубке не хватало пары пуговиц. В руках она волочила тощий, печально обвисший красный мешок.
— Уф... Спасибо, — выдохнула она, прислоняясь к зеркальной стене и сползая по ней взглядом. — Я думала, умру прямо в холле. Десятый заказ. Дети — звери.
Вадим брезгливо подвинулся к краю, оберегая свое пальто от блесток, которые сыпались со Снегурочки, как перхоть с единорога.
— Вам какой? — холодно спросил он.
— Любой, — махнула она варежкой. — Мне на шестнадцатый. Там семья какая-то... богатая. Последние. Отработаю — и свобода.
Лифт плавно, с едва слышным гудением, пошел вверх.
23:52.
«Успеваю», — подумал Вадим. — «Забегу, вручу бутылку, улыбнусь инвестору и спрячусь на балконе».
Лифт пролетел десятый этаж. Двенадцатый. Четырнадцатый.
И вдруг — мягкий, но уверенный толчок.
Свет моргнул, но не погас. Кабина замерла. Тишина, наступившая после гула мотора, показалась оглушительной.
Вадим замер. Он посмотрел на табло. Между 15 и 16.
— Нет, — сказал он вслух. — Только не это.
Он яростно ткнул кнопку «45». Ничего. Кнопку открытия дверей. Ничего.
— Серьезно? — он повернулся к Снегурочке. — Мы встали?
Девушка (на вид ей было лет двадцать, совсем студентка) открыла один глаз и философски заметила:
— Похоже на то. Дедушка Мороз, видимо, парковку не оплатил, вот сани и эвакуировали.
Вадим не оценил юмора. Он ударил по кнопке вызова диспетчера.
— Алло! Диспетчер! Мы застряли! Секция Б!
Динамик зашипел, и оттуда раздался усталый женский голос, жующий что-то, судя по звуку, очень вкусное:
— Слышу вас, Секция Б. Вижу. Автоматика сработала. Перегрузка сети, все готовят, плиты включены, лифты ездят...
— Девушка, мне плевать на плиты! — рявкнул Вадим, чувствуя, как закипает. — Вытащите нас! У меня Новый год через семь минут!
— Мужчина, не истерите, — спокойно ответила диспетчер. — Аварийная бригада на вызове в соседнем корпусе. Освободятся — придут. После часу ночи ждите. У нас тоже, между прочим, оливье стынет.
Связь оборвалась.
Вадим стоял, уперевшись лбом в холодное зеркало.
23:54.
Всё. Конец. Никаких партнеров. Никакой сделки. Никакого «статусного» праздника. Он встретит 2026 год в железной коробке размером два на два метра, в компании городской сумасшедшей в костюме из дешевого бархата.
— Черт! — он со всей силы пнул стенку лифта дорогим ботинком. — Черт! Черт! Черт!