Лето 1942 года в селе Готовье было странным: тихим и гулким одновременно. Тихим — потому что не слышно было ни тракторов, ни радиоголосов из репродукторов. Гулким — от чужеземной речи, от грузовиков на главной, ныне немецкой, улице, от тяжелого шага солдат в сапогах.
Олег Васильевич, бывший бригадир, сидел на завалинке своего дома и смотрел, как пылит по дороге полуторка с какими-то бочками. Его вызвали к старосте. Новый староста, Федор Емельянович, сосед. Именно с этим соседом они еще несколько месяцев назад пили и закусывали за одним столом, обсуждали новости, делились страхами и волнениям, и был сосед просто Федькой.
А сегодня уже не Федька, а Федор Емельянович, носил на рукаве белую повязку со свастикой и говорил с ним как-то свысока, отводя глаза.
— Ну что, Олег? — встретил его Федор в бывшем здании правления колхоза. Пахло тут табаком, кожей, чем-то чужим. — Решили мы на общем собрании, что управляющим хозяйством будешь ты.
— Какое собрание? — нахмурился Олег. — Я не видел ничего, наши молчали.
— Собрание было, — перебил Федор, постукивая карандашом по столу. — Люди тебя знают, хозяйство ты знаешь. Немцам нужен порядок. Нужно, чтобы всё работало, чтобы хлеб шел, мясо.
Олег молчал, глядел в окно на родную, но как будто выцветшую улицу.
— А если откажусь?
Федор Емельянович вздохнул, откинулся на стуле. Голос его стал тише, почти заговорщицким:
— Тогда поставят кого-то другого, из полицаев. Тот возьмёт с села все, до последнего зернышка. А ты же своих не оставишь в беде, сможешь как-то вывернуться, чтобы и им дать, и наши не голодали. Ты хоть что-то, это же твоя земля, твой народ.
«Смягчить. Сохранить». Эти слова жгли ему душу всю оставшуюся жизнь.
Олег согласился.
Первое время было даже тихо. Немцы, а больше их союзники — мадьяры, расквартированные в селе, требовали отдавать все планово, по бумагам. Олег Васильевич скрипел пером, составлял списки, «рассылал извещения», как он потом скажет на суде. Он старался брать не с личных подворий, а с колхозных загонов, из амбаров, где еще оставались запасы прошлых урожаев. Думал, что так справедливее.
Но запасы таяли, а наряды из комендатуры приходили все новые. И вот уже Федор Емельянович, его бывший друг, а теперь начальник, тычет ему в грудь пальцем:
— Пятьдесят голов крупного рогатого скота, не телят, Олег, а коров. Немецкой армии нужно мясо. Ты что, не понимаешь? Они нас всех к стенке поставят, если не дадим.
И Олег понял, что не «смягчить» пришел он сюда, а распределять , решать, у кого отнять последнее.
Он пришел к Анисье Жуковой, вдове, у которой на руках было трое ребятишек-дошколят и немощная свекровь. Единственная кормилица — пестрая Буренка Машка.
— Анисья… — начал он, не поднимая глаз.
— Олег Васильевич, нет, — просто сказала она, закрывая собой дверь в хлев.
— Приказ. Немецкой армии…
— Пусть их армия сдохнет! — выкрикнула она, и сразу испугалась своей смелости. Заплакала. — Олежка, родной, да как же мы? Детки… Молоко же… Хоть щепотку муки им размешаю…
— Никаких разговоров, — сказал Олег Васильевич глухо, повторяя слова Федор Емельяновича. — Надо отдать.
Он не смотрел ей в глаза, когда его люди уводили мычащую, упирающуюся корову. Он думал, что спасает село от расстрела, что это — меньшая цена.
Но самым страшным был визит к Шуре, сестре его погибшей жены. У Шуры муж был на фронте, пропал без вести, и была корова, подарок еще от их общих родителей.
— Здравствуй, Олег, — настороженно сказала Шура, вытирая руки о фартук.
— Здравствуй, Александра, я по делу.
Он видел, как у нее задрожала губа, она все поняла.
— Нет, — прошептала она. — Ты с ума сошел. Это же моя… Это все, что у меня есть. Ты же знаешь!
— Собирай , сама поведешь ее в село.
— Не пойду! — крикнула она. — Пусть приходят, стреляют, лучше пусть стреляют
Олег Васильевич шагнул к ней. В глазах стояла пелена от ярости — на нее, на себя, на весь этот проклятый мир.
— Давай не разговаривай, — его голос прозвучал хрипло и чуждо. — Для немецкой армии нужно мясо, а не поведешь — возьму сам.
Он взял за поводок и почти силой вывел корову из хлева. Шура не плакала, просто смотрела ему вслед таким взглядом, от которого он потом просыпался по ночам в холодном поту.
Чтобы заглушить этот взгляд, он пил, и не один. У мадьярских офицеров, расквартированных в доме учительницы, было свое спиртное, но им нравился этот русский, «шнапс». Олег Васильевич, управляющий, стал своим в их компании. Он смеялся над их непонятными шутками, пил за «новый порядок», учил их русским песням. На Новый 1943 год они устроили вечеринку: горели свечи (с электричеством было плохо), играла гармонь, взятая у кого-то из селян. Олег Васильевич плясал, обнявшись с мадьярским лейтенантом. В этот момент он не был управляющим, несущем селу горе, он был просто пьяным человеком, который хочет забыться.
А в январе пришла Красная Армия. Отступали немцы и мадьяры спешно, поджигая то, что не могли увезти. Федор Емельянович исчез вместе с ними. Олег Васильевич остался, вышел встречать наших. Думал, все объяснит про «смягчение», про спасение села.
Но уже на следующий день его арестовали. Сидел он на допросе напротив следователя, молодого, лет двадцати пяти, с орденом на гимнастерке, и не мог донести свою правду.
— Я не виновен, меня избрали! Я только извещения рассылал, старался народ спасти.
— Пятьдесят коров, — холодно читал следователь по бумаге. — Сто пятьдесят центнеров хлеба. Корова у вдовы Жуковой, корова у другой селянки, вечеринки с оккупантами, попойки. Это так ты спасал своих?
На суде военного трибунала в июле 1943 года Шура, его свояченица, стояла прямая как струна, глаза ее были сухими и пустыми.
— Да, отобрал лично. Говорил: «Для немецкой армии нужно мясо». Гнал самогон, пил с мадьярами, встречал с ними Новый год.
Олег Васильевич смотрел на нее и понимал, что нет для него оправдания: ни перед ней, ни перед законом. Его слова о «выборе собрания» и «извещениях» повисли в душном воздухе зала суда жалким, никчемным лепетом. Судьи видели перед собой не человека в безвыходной ситуации, а приспособленца, который ради спокойной жизни при оккупантах отнимал последнее у таких же, как он, и веселился с врагами.
Олег получил семь лет лагерей, поражение в правах, конфискацию.
…по ст. 58.1а УК РСФСР к 7 годам лишения свободы, с последующим поражением в правах сроком на 3 года с конфискацией имущества.
Он отбыл срок от звонка до звонка, поселился вдалеке от родных мест, тихо доживал свой век. Женился заново, дети были и внуки.
А спустя десятилетия, когда уже не было ни страны, судившей его, ни многих свидетелей, пришел запрос о реабилитации. Внук, юрист, подал. Говорил:
- Ты же невиновен, дед, ты жертва обстоятельств.
Олег Васильевич, теперь уже глубокий старик, молчал. , читал решение Президиума, эти сухие, казенные строчки, в которых оживали призраки прошлого: Анисья Жукова, бедняк К., Шура… Слова свидетелей, которые он когда-то счел клеветой, теперь виделись ему страшной и неоспоримой правдой.
«…ревностно служил… старался выполнить на 100%… не разбирался в нуждаемости… «никаких разговоров» … устраивал вечеринки…»
Он закрыл папку, вышел на балкон своей квартиры. Где-то внизу смеялись дети, ехала машина, жила обычная, мирная жизнь.
— Ну что, дед? Будем обжаловать? — спросил внук, полный надежд.
Олег Васильевич долго смотрел в темнеющее небо, где загорались первые звезды, такие же, как над селом Готовье в далеком 1942 году.
— Нет, — тихо сказал он. — Все правильно меня осудили.
*имена взяты произвольно, совпадение событий случайно. Материалы взяты из: