Виктор ненавидел 31 декабря.
Эту ненависть можно было потрогать руками — она была холодной, гладкой и стерильной, как и вся его квартира в элитном жилом комплексе «Северная Звезда». Пока весь город сходил с ума, нарезая тонны овощей в эмалированные тазы и скупая шампанское по акции, Виктор сидел в своём идеальном кресле, спиной к панорамному окну.
За окном, где-то там, внизу, бурлила жизнь. Вспыхивали первые, самые нетерпеливые фейерверки, мигали гирлянды, люди бегали с пакетами, набитыми мандаринами и надеждами. А здесь, на двадцать пятом этаже, царила тишина. В квартире пахло дорогим парфюмом для дома с нотками сандала и… ничем. Качественным, дорогим ничем.
— Алиса, закрой шторы, — сказал он, не повышая голоса.
Плотная ткань бесшумно отсекла его от праздника.
Виктор посмотрел на часы. 21:00. Ещё три часа обороны, и можно будет официально лечь спать. Он специально заказал доставку еды из ресторана на это время, чтобы курьер, запыхавшийся и несчастный, оставил пакет у двери и исчез, не требуя чаевых и поздравлений.
В дверь позвонили.
Виктор поморщился. Он просил оставить у двери. В комментариях к заказу капслоком было написано: «НЕ ЗВОНИТЬ. ОСТАВИТЬ У ДВЕРИ». Люди разучились читать.
Он встал, оправил и без того идеальный пиджак (да, он носил костюм даже дома, потому что халат — это расхлябанность, а расхлябанность — это хаос, а хаос Виктор ненавидел больше, чем Новый год) и пошёл в прихожую.
— Я же просил… — начал он, распахивая дверь.
Слова застряли в горле.
На пороге, на его бежевом коврике ручной работы, сидело нечто. Это была собака. Большая, грязная, мокрая комнатная гора шерсти неопределённого цвета. Одно ухо висело лоскутом, другое стояло торчком. Один глаз был карим и ясным, второй затянут мутной белой плёнкой.
Курьера не было. Только пакет с едой, сиротливо притулившийся у стены, и этот пёс.
— Ты кто? — спросил Виктор. Глупо. Собаки не умеют разговаривать.
Пёс посмотрел на него. Не жалобно, не с надеждой, а как-то… оценивающе. Будто решал, стоит ли этот человек в дорогом костюме его внимания. А потом сделал шаг вперёд.
— Нет! — Виктор выставил руку. — Фу! Нельзя!
Пёс чихнул. Из его носа вылетели мелкие брызги, оседая на полированном мраморе пола. Он сделал ещё шаг.
— Куда?! — взвизгнул Виктор, теряя самообладание. — У меня… у меня паркет! У меня стерильность!
Пёс тяжело вздохнул, всем своим видом показывая, что паркет его волнует в последнюю очередь, и уверенно вошёл в квартиру. Он хромал. Виктор увидел, как на идеальном бежевом мраморе остаются грязные, влажные следы. А потом заметил красные капли.
— Чёрт… — выдохнул он.
Пёс прошёл мимо него, мимо антикварной консоли с вазой династии Мин (реплика, но очень дорогая), доковылял до середины гостиной и рухнул на ковёр. На тот самый ковёр, который Виктор выбирал три месяца и который стоил как подержанная иномарка.
— Ты не можешь здесь лежать, — сказал Виктор, но голос его прозвучал неуверенно. — Это частная собственность.
Пёс положил голову на лапы и закрыл глаза. От него пахло мокрой псиной, улицей и чем-то кислым. Этот запах мгновенно убил сандаловый аромат «умного дома».
Виктор схватил телефон. Чат жильцов. Нужно написать в чат.
*«Уважаемые соседи! Чья собака бродит по этажам?! Она зашла ко мне в квартиру! Заберите немедленно!»*
Он отправил сообщение и уставился на экран. Тишина. Конечно, 31 декабря. Все режут оливье. Все пьют. Всем плевать.
Он посмотрел на пса. Тот дрожал. Крупная дрожь била грязное тело, заставляя свалявшуюся шерсть ходить ходуном.
— Эй, — позвал Виктор.
Пёс не открыл глаз.
Виктор подошёл ближе. Красные пятна на ковре становились больше. Кровь. Пёс ранил лапу.
В памяти всплыла картинка: три года назад. Развод. Марина собирает вещи. «Ты не человек, Витя. Ты функция. У тебя всё правильно, всё по полочкам, но внутри пусто. Ты даже кота завести не дал, потому что шерсть».
Он скрипнул зубами. Марина была неправа. Он не функция. Он просто любит порядок.
Виктор пошёл в ванную. Аптечка у него была идеальная. Всё по сроку годности, всё разложено по ячейкам. Бинты, перекись, мазь с антибиотиком. Он взял коробку и вернулся в гостиную.
— Ну, давай, — сказал он, присаживаясь перед собакой на корточки. Брюки натянулись, но он не обратил внимания. — Показывай.
Пёс приоткрыл здоровый глаз. В нём читалось недоверие.
— Я не буду делать больно. Я просто посмотрю.
Он осторожно потянулся к задней лапе. Пёс глухо зарычал. Звук рождался где-то в глубине грудной клетки, похожий на рокот старого мотора.
— Не рычи, — спокойно сказал Виктор. — Ты мне ковёр испортил. Ты мне должен.
Он коснулся лапы. Пёс дёрнулся, но не укусил. Подушечка была рассечена глубоко, почти до кости. Видимо, наступил на осколок бутылки — в праздник их полно в сугробах.
— Сейчас, — пробормотал Виктор. — Сейчас мы тебя починим.
Он лил перекись, и пена шипела, розовея на глазах. Пёс скулил, тихо, сквозь зубы, но терпел. Виктор накладывал мазь, потом бинтовал, стараясь делать витки ровными, как в учебнике по первой помощи. Когда он завязывал узел, пёс вдруг подался вперёд и лизнул его в руку.
Язык был шершавым, горячим и мокрым.
Виктор замер. Он смотрел на свою руку, на которой остался влажный след. Потом посмотрел на пса.
— Не подлизывайся, — буркнул он. — Это ничего не меняет. Поешь — и уйдёшь.
Он принёс пакет с едой из прихожей. Там был стейк из мраморной говядины, салат с рукколой и тигровыми креветками, и бутылка вина.
— Мясо будешь? — спросил Виктор, распаковывая контейнер.
Он положил кусок стейка (две тысячи рублей за сто грамм!) на блюдце (коллекционный фарфор!) и подвинул псу.
Пёс понюхал. Фыркнул. И отвернулся.
— Ты серьёзно? — возмутился Виктор. — Это «Блэк Ангус»!
Пёс демонстративно положил морду на лапы.
Виктор растерянно посмотрел на стейк. Потом на пса. Потом вспомнил.
Он встал и пошёл на кухню. Открыл холодильник. В самой глубине, за бутылками с минеральной водой «Перье», лежал сверток, которого там быть не должно. Стыдная тайна Виктора.
Докторская колбаса.
Он покупал её иногда, ночью, в круглосуточном супермаркете, надев капюшон, чтобы знакомые не узнали. И ел тайком, без хлеба, просто откусывая от батона. Вкус детства. Вкус времени, когда не было ни денег, ни костюмов, ни одиночества.
Он отрезал толстый ломоть. Вернулся.
— Ну? А такое?
Нос пса дрогнул. Усы зашевелились. Здоровый глаз открылся полностью. Пёс приподнялся, осторожно, стараясь не наступать на больную лапу, потянулся... и колбаса исчезла. Мгновенно. Будто её и не было.
— Ах ты, гурман хренов, — усмехнулся Виктор. — Давай ещё.
Они сидели на полу. Виктор в своём итальянском костюме, перепачканном собачьей шерстью, и пёс. Виктор резал колбасу, пёс ел. Стейк так и лежал на блюдце, ненужный и забытый.
— Как тебя зовут хоть? — спросил Виктор, когда колбаса кончилась.
Пёс облизнулся и посмотрел на него. Теперь во взгляде не было оценки. Было... спокойствие.
— У тебя вид как у старого графа, которого выгнали из поместья большевики, — сказал Виктор. — Будешь Графом?
Пёс зевнул.
— Молчание — знак согласия.
За окном грохнуло. Небо озарилось зелёной вспышкой — кто-то запустил салют прямо во дворе. Стены дрогнули.
Граф вздрогнул всем телом, сжался в комок и пополз. Не к выходу. К Виктору. Он уткнулся холодным носом Виктору под мышку, пряча голову. Дрожь была такой сильной, что Виктору показалось, будто это дрожит сам пол.
— Тихо, тихо, — Виктор неловко положил руку на жесткую холку. — Это просто салют. Просто дураки взрывают деньги в воздухе.
Пёс скулил, прижимаясь всем весом. И Виктор, сам от себя не ожидая, обнял его. Обхватил руками эту грязную, пахнущую псиной гору, прижал к себе.
— Я здесь, — шептал он. — Я не дам в обиду. У меня тут крепость. Двадцать пятый этаж, охрана, консьерж... Никто нас не достанет.
Они сидели так долго. Минуты текли, складывались в часы. Виктор чувствовал, как бьётся сердце собаки — быстро, тревожно. И чувствовал, как его собственное сердце, привыкшее биться ровно и размеренно, начинает подстраиваться под этот ритм.
В 23:55 Виктор вдруг понял, что не включил телевизор. Он не слышал обращения президента. Он не открыл шампанское.
— Граф, — сказал он. — Новый год же.
Пёс перестал дрожать. Салюты чуть стихли.
— Надо желание загадать, — Виктор потянулся к недопитой бутылке «Перье». — Шампанского нет, будем аристократами на диете.
Он налил воду в бокал.
— Я хочу... — он запнулся.
Чего он хотел? Повышения? У него и так должность потолок. Новую машину? Старая ещё на гарантии. Чтобы Марина вернулась? Нет, это прошлое.
Он посмотрел на Графа. Тот положил морду ему на колено, пачкая слюной безупречную ткань брюк.
— Я хочу, — тихо сказал Виктор, — чтобы ты не нашёлся.
Он сам испугался своих слов.
— В смысле, чтобы хозяева не нашлись. Ну, кому ты нужен такой? Старый, хромой. А у меня... У меня места много. Ковёр новый купим. Не бежевый. Какой-нибудь... пёстрый. Чтобы пятен не видно.
Часы на стене, минималистичные, без цифр, показали полночь.
Где-то далеко прогудели куранты.
— С Новым годом, Граф, — Виктор чокнулся бокалом с собачьим носом.
Граф чихнул.
И в этот момент в дверь позвонили.
Звонок был резким, требовательным. Он разрезал тишину квартиры, как нож режет масло.
Виктор замер. Сердце упало куда-то в желудок.
— Не открывай, — прошептал он.
Звонок повторился. Потом — стук. Громкий, настойчивый.
— Открывайте! Я знаю, что вы там! Я слышала собаку!
Женский голос. Молодой, звонкий, срывающейся на истерику.
Граф поднял голову. Уши (и целое, и рваное) повернулись к двери. Он гавкнул. Громко, басовито.
— Предатель, — горько сказал Виктор.
Он встал. Ноги затекли. Костюм был безнадежно испорчен. Он пошёл к двери, чувствуя себя так, будто идёт на эшафот.
Открыл.
На пороге стояла девушка. В пуховике, накинутом поверх пижамы с единорогами, в разных носках и растоптанных уггах. Волосы растрёпаны, тушь размазана под глазами.
— Где он?! — крикнула она. — Где Лорд?!
— Граф, — машинально поправил Виктор.
В этот момент пёс, цокая когтями и приволакивая забинтованную лапу, вышел в прихожую.
— Лордик! — девушка рухнула на колени прямо на грязный коврик.
Пёс завилял хвостом. Всем телом завилял. Он кинулся к ней, начал лизать лицо, поскуливать. Девушка плакала, обнимала его за шею, зарывалась лицом в грязную шерсть.
Виктор стоял и смотрел. Он чувствовал себя лишним. Как декорация в чужом спектакле.
— Я думала, он погиб, — всхлипывала девушка, поднимая глаза на Виктора. — Он салютов испугался... Вырвался, ошейник лопнул... Я по всему району бегала, в чаты писала... А вы... Вы молчали!
— Я не читаю чаты, — сухо сказал Виктор. — И он ранен. Лапа. Я перевязал.
Девушка посмотрела на бинт. Дорогой, белоснежный бинт, завязанный идеальным узлом.
— Спасибо, — голос её дрогнул. — Спасибо вам огромное. Я Лена. Из двести пятнадцатой.
— Виктор.
— Виктор... — она шмыгнула носом. — Вы нас спасли. Я его только вчера из приюта забрала. Он старенький, его никто брать не хотел. А я пожалела. Думала — умрёт на улице в Новый год.
Виктор посмотрел на Графа-Лорда. Тот сидел рядом с Леной, прижавшись к её ноге, но смотрел на Виктора. И в этом взгляде было... извинение?
— Он колбасу любит, — вдруг сказал Виктор. — Докторскую. Стейки не ест.
Лена рассмеялась. Смех у неё был лёгкий, звенящий, как колокольчик.
— Кто ж стейки ест? Мы с ним простые люди.
Она встала, поправила пуховик.
— Ну, мы пойдём? Лорд, домой.
— Да, — сказал Виктор. — Конечно. Домой.
Они вышли. Дверь закрылась. Щёлкнул замок.
Виктор остался один.
Тишина вернулась. Она снова стала плотной и ватной. Запах псины начал выветриваться, уступая место сандалу.
Виктор вернулся в комнату. Посмотрел на ковёр. Пятна крови, шерсть, крошки от колбасы. Ваза династии Мин (реплика) лежала на боку, расколотая надвое — видимо, Граф задел хвостом, когда бежал к хозяйке.
Всё было безнадежно испорчено.
Виктор подошёл к окну. Внизу всё так же взрывались фейерверки.
Он один. Снова один. Всё как всегда. Порядок восстановлен.
Он наклонился, чтобы поднять осколок вазы. Острый край впился в палец. Выступила капля крови. Живая, яркая на фоне серой стерильности.
— К чёрту, — сказал Виктор громко.
Он подошёл к столу, открыл ящик. Достал фотографию Марины, которую хранил три года «на память». Посмотрел на её идеальную улыбку. Скомкал и бросил в мусорное ведро.
Потом взял со стола бутылку вина — того самого, дорогого, к стейку. И два бокала.
Вышел в прихожую. Накинул пальто прямо на мятый пиджак. Обулся.
Он вышел на лестничную площадку и посмотрел на дверь напротив. Номер 215. Оттуда слышался лай и смех.
Виктор глубоко вдохнул. Поправил галстук. И нажал на звонок.
Дверь открылась почти сразу. Лена стояла на пороге, всё ещё в пижаме с единорогами, но уже без пуховика. Рядом маячил Граф с забинтованной лапой.
— Виктор? — удивилась она. — Что-то случилось?
Виктор поднял бутылку вина.
— Я тут подумал... Лорду вредно много колбасы одному. Ему помощник нужен. И... у меня ваза разбилась. На счастье, говорят.
Лена посмотрела на него, потом на вино, потом на пса. И улыбнулась. Не вежливо, не дежурно, а тепло. Так, как улыбаются только своим.
— Заходите, — сказала она, отступая в сторону. — У нас только оливье и бутерброды со шпротами. Будете?
— Со шпротами? — Виктор перешагнул порог. — Обожаю.
Граф гавкнул и ткнулся холодным носом ему в ладонь.
Дверь закрылась, отрезая их от холодного, пустого подъезда.
Впервые за много лет Новый год был испорчен. И это был лучший праздник в его жизни.
***
***
Спасибо, что дочитали до конца. Возможно, вам понравится и это: