17 октября 2005 года, северный Урал, 108 километр высоковольтной линии "Таёжный". В 11 часов 15 минут дня пилот поискового вертолета Ми-8 замечает в болоте оранжевое пятно. Это гусеничный вездеход ГТТ, принадлежащий компании Северэнерго. Машина стоит ровно, двигатель заглушен, корпус цел, но все люки распахнуты настежь. Спасатели, спустившиеся на тросах, ожидают увидеть типичную картину для этих мест: поломку техники, следы медведя-шатуна или замёрзшие тела экипажа. Но внутри вездехода – пустота. Нет ни крови, ни следов борьбы. Лишь одна деталь заставляет командира спасотряда немедленно схватиться за рацию. Тангента бортовой радиостанции вырвана с корнем, а кнопка передачи намертво заклинена щепкой, из-за чего в эфире уже трое суток стоит сплошной мертвый белый шум. Кто-то очень хотел, чтобы их не услышали. Или, наоборот, чтобы кто-то другой слушал эту пустоту. В радиусе 50 км – ни души. Ближайший населенный пункт, поселок Визжай, в трёх днях пути. Но снег вокруг вездехода утоптан так, словно здесь прошел полк, и следы эти принадлежат не зверям. Из четырех членов ремонтной бригады живым найдут только одного, стажёра по фамилии Шестаков. Его обнаружат спустя неделю в 40 км от техники, полуживого, обмороженного, сжимающего в руках кусок высоковольтного кабеля. Врачи в госпитале Ивделя скажут, что он пережил тяжёлый психоз. Следователи решат, что бригада перепила технического спирта и устроила поножовщину. Это была самая удобная версия. Она устраивала всех. До тех пор, пока Шестаков не начал говорить. Его показания не подошли к основному делу, их убрали в отдельную папку с пометкой "материалы не для оглашения". Потому что стажёр утверждал, что на 108 километре ЛЭП нет зверей. Там есть территория, и у территории есть хозяева. Это его история.
Шестаков: Вы наверное думаете, что работа на северах - это романтика, костры, гитары, запах хвои? Я тоже так думал, когда устраивался в Северэнерго. Мне было 22 года, нужны были деньги, много и быстро. А платили там хорошо. Только вот никто не сказал мне, что эти деньги - это плата не за работу. Это плата за молчание и за риск не вернуться. 14 октября 2005 года мы вышли на маршрут. Нас было четверо: бригадир Бугайчук, мужик тяжёлый, как сам наш вездеход. Он на трассе провел больше времени, чем со своей семьёй. Коган, водитель, молчун, который любил технику больше людей. Рябой, старый монтёр, суеверный до жути. Он перед каждым выездом плевал через плечо и стучал по броне машины. Мы смеялись над ним, тогда смеялись. И я, Шестаков, зелёный стажёр, который и толком когтей монтерских не нюхал. Наша задача была простой. Диспетчер сообщил, что на фидере "Таёжный" сработала защита. Где-то упало напряжение, скорее всего, дерево завалило на провода или изолятор пробило. Дело житейское: нужно было проехать до 108 километра, найти обрыв, починить и вернуться на базу Визжай к ужину. Мы загрузились в ГТТ, это гусеничный тягач, тяжёлая армейская машина, с которой сняли башню и поставили кунг для людей. Внутри всегда пахнет соляркой и старым промаслённым брезентом. Этот запах я помню до сих пор. Запах, который стал для меня запахом безопасности, пока мы были внутри. Ехали долго. Тайга в октябре уже мертвая, снега ещё мало, но земля промерзла, болото затянуло ледяной коркой. Гусеницы лязгали так, что закладывало уши, поэтому мы почти не разговаривали. Бугайчук дремал, натянув шапку на глаза, Рябой перебирал свой старый вещьмешок, а я смотрел в мутное стекло иллюминатора на просеку. ЛЭП – это шрам через лес, гигантские металлические опоры, уходящие в бесконечность. Они гудят, если встать под ними, в сырую погоду волосы встают дыбом. Это 110 000 вольт, смерть, текущая по проводам. Но мы привыкли к этому гулу. Он означал цивилизацию. К обеду мы добрались до 107 опоры. Все было чисто: ни обрывов, ни упавших кедров. Коган сбавил ход, вездеход переваливался через кочки, рыча двигателем. Бугайчук проснулся, глянул на карту и махнул рукой вперёд. 108 была следующей, она стояла на возвышенности, окружённая густым ельником. Место глухое, даже зверь там редко ходит. Болота кругом. И вот тут начались странности. Мы подъехали ближе, и я первый заметил неладное: провода не висели, они лежали на земле, но не порванные. Они лежали аккуратными петлями, словно кто-то бережно снял их и уложил на землю. Коган заглушил мотор. Наступила тишина, та самая ватная тишина северного леса, от которой звенит в ушах. Бугайчук выругался и приказал вылезать. Мы спрыгнули на мёрзлый мох, холод сразу ударил в лицо. Было градусов 5 мороза, но влажность такая, что пробирало до костей. Мы подошли к опоре. Это была анкерная опора, мощная угловая. Чтобы завалить такую или снять провода, нужен кран или бригада профессионалов. Но то, что мы увидели, не укладывалось в голове. Гирлянды изоляторов, это такие стеклянные тарелки, на которых держится провод, не были разбиты. Они лежали на земле целыми, крепёжная арматура исчезла. Болты, гайки, скобы - всё было выкручено. Бугайчук подошёл к лежащей металлической ферме и провел рукой по отверстию для болта, он подозвал меня. Я наклонился. Резьба была чистой, никаких следов срыва или ржавчины. Кто-то открутил гайки на высоте 15 метров под напряжением. Звучит как бред, да? Я тоже так подумал. Спросил бригадира: "Может это охотники за цветметом?". Бугайчук посмотрел на меня как на идиота. Он объяснил, что до ближайшего пункта приема 300 километров тайги и что ни один дурак не полезет на опору под напругой, что бы скрутить пару килограмм стали, оставив тонны алюминиевого провода лежать на земле. Провода то они не тронули, самое ценное лежало у нас под ногами. Их интересовал не метал, их интересовало, что бы линия умерла. Рябой ходил вокруг опоры, глядя под ноги. Вдруг он остановился и позвал нас. Голос у него дрожал. Мы подошли. Снег вокруг бетонного основания опоры был утоптан, но это были не следы сапог, ни следы зверей. Это было месиво, словно здесь топталась сотня людей. Некоторые отпечатки были четкими: след босой ноги в октябре на северном Урале. Размер ноги был огромным, сорок пятый не меньше. Но пальцы… они были странными, широко расставленные, деформированные, словно стопа годами не видела обуви и разрослась в ширину, чтобы не проваливаться в болоте. Коган тогда сказал, что это наверное медведь. У медведя след похож на человеческий, если когти не отпечатались. Мы все ухватились за эту мысль. Медведь-шатун, больной зверь. Это было страшно, но понятно. Медведя можно застрелить. У нас в кабине лежала "Сайга" 12 калибра. Но Бугайчук молчал. Он смотрел не вниз, он смотрел вверх, на вершину соседней опоры, 109, которая стояла метрах в 300 от нас, уже в низине. Я проследил за его взглядом и почувствовал, как желудок скручивается в узел. Там, на самой верхушке, на траверсе, было что-то намотано. Снизу это выглядело как куча мусора, застрявшая в металлоконструкциях, как гнездо гигантской птицы. Я достал бинокль, руки дрожали, изображение прыгало. Настроил фокус. Это были ветки, переплетённые с проволокой и тряпками, грязно-серые лохмотья, какие-то куски пластика, похожие на каски, и кости, белые длинные кости, торчащие из этого гнезда, как шипы. Я с иронией спросил, не аисты ли это? Глупый вопрос. Рябой перекрестился. Он сказал, что аисты здесь не живут и что гнезда на опорах никто не вьёт, электромагнитное поле там такое, что у птиц мозги закипают. Бугайчук резко скомандовал возвращаться в машину. Он сказал, что это не наша работа и тут нужна полиция и вертолет. Мы не спорили. Атмосфера изменилась мгновенно. Если 5 минут назад это была рутинная авария, то теперь воздух пах угрозой. Мы залезли в ГТТ, Коган повернул ключ зажигания, двигатель рявкнул и завёлся. Бугайчук взял тангету рации, начал вызывать диспетчера. В ответ только шипение. Он покрутил настройки частоты, потребовал аварийный канал - тишина. Точнее, не тишина. Белый шум, плотный, густой, ритмичный, как дыхание. Бугайчук постучал по рации кулаком, сказал, что мы наверное поймали сильную наводку от поврежденной линии, электромагнитный шторм. Хотя линия была обесточена. Это было ложью, и он это знал, и мы это знали. Рация работала исправно. Час назад. Бригадир сказал, что мы едем обратно и доложим с сотого километра. Коган включил передачу, вездеход дёрнулся и заглох. Коган попробовал снова, стартер крутил, но двигатель не схватывал. Водитель выругался, полез под панель приборов, потом вылез наружу, открыл моторный отсек сзади.
Мы сидели внутри и ждали. Минута, две, три, пять… Потом Коган вернулся, лицо у него было белым как мел. Он сказал одну фразу, тихо как шепотом: "Топливопровод перерезан." Не лопнул, не потек, он перерезан ровно как бритвой. И вот тут до меня дошло. Мы приехали сюда 15 минут назад, двигатель работал, мы заглушили его сами. Значит, пока мы стояли у опоры и пялились на следы, кто-то был здесь, прямо за машиной. Пока мы смотрели на провода, они резали шланги у нас за спиной. И они всё ещё были здесь. Вы когда-нибудь чувствовали на себе взгляд? Не в городе, не в метро, а в лесу? Когда затылок начинает чесаться, а волоски на руках встают дыбом? Это древний инстинкт, наследие тех времён, когда мы были охотниками, а не добычей. В тот момент, в кунге вездехода, мы все превратились в добычу. Солнце начало садиться на севере, сумерки падают быстро, как занавес. Лес вокруг из серого стал черным, очертания деревьев превратились в силуэты скрюченных пальцев. Бугайчук приказал задраить люка все, даже верхние. Ситуация была патовой. Мы в 50 км от ближайшего жилья, связи нет, транспорт обездвижен, на улице минус, ночью будет до -15. Печка в вездеходе работает от двигателя, двигатель мертв. У нас есть автономный обогреватель, но он тоже питается из бака, а шланг перерезан. Коган сказал что может попробовать починить, у него была изолента и кусок запасного шланга. Но для этого нужно было выйти наружу встать на корму вездехода и копаться в двигателе в темноте никто не горел желанием выходить, Рябой сидел в углу обхватив колени руками он бормотал что то себе под нос. Я прислушался. Это была не молитва он перечислял имена, Василий, Петр, Семён, я спросил что он делает Рябой поднял на меня глаза в них плескался ужас, он сказал что перечисляет бригаду которая пропала здесь в 98 году их тогда списали на вертолётную аварию, …но вертолет так и не нашли. Бугайчук цикнул на него, велел заткнуться и не наводить панику. Бригадир достал из чехла карабин "Сайга", пристегнул магазин, щелчок затвора прозвучал в металлической коробке кунга оглушительно громко. Бугайчук сказал, что прикроет, велел светить фонарём. Мы открыли задний люк, холодный воздух ворвался внутрь вместе с запахом болота. Не солярки, а именно болота, гнилой травы и стоячей воды. Я включил мощный поисковый фонарь, луч прорезал темноту, деревья, кусты, опора ЛЭП – никого. Коган вылез на броню, руки у него тряслись, ключ падал, я светил ему на руки, стараясь не светить по сторонам. Бугайчук стоял рядом, водя стволом карабина из стороны в сторону. Тишина была абсолютной, ни ветра, ни хруста веток. Коган работал быстро, он натянул кусок шланга и начал заматывать стык изолентой. И тут мы услышали звук. Это был не рев и не крик, это был стук. Камень ударился о борт вездехода с правой стороны. Мы все трое дернулись. Бугайчук резко развернулся, навёл карабин на кусты и прокричал предупреждение, приказал выходить. В ответ тишина. Коган замер, он смотрел в темноту расширенными глазами. Тук, второй камень, теперь с левой стороны, словно они играли с нами, проверяли реакцию. Бугайчук выстрелил в воздух, грохот выстрела разорвал тишину, эхо прокатилось по просеке. Вспышка на секунду осветила лес, и в этой вспышке я что-то увидел. На долю секунды, на границе света и тени, между деревьями. Это не был человек, точнее оно стояло на двух ногах, но оно было слишком худым и слишком высоким, словно растянутым. Одежда висела на нем лохмотьями, сливаясь с корой деревьев, а лицо… лица не было. Вместо него что-то блестело гладкое, чёрное, словно голова была замотана слоями мокрого пластика. Я закричал, луч фонаря метнулся туда – пусто, только качающаяся ветка ели. Бригадир скомандовал быстро вернуться в машину. Мы буквально свалились в люк, захлопнули его и закрутили винты. Коган упал на сидение, глубоко дыша. Он не доделал ремонт, шланг так и остался болтаться. Теперь мы были заперты в железной коробке, без света, без тепла. Снаружи температура падала, металл корпуса начинал остывать, превращая вездеход в холодильник. Мы сидели в темноте, фонарь я выключил, чтобы экономить батареи, горел только тусклый аварийный плафон. Прошел час, может два, время растянулось, как жевательная резинка. Мы слышали, как они ходили снаружи. Сначала это были осторожные шаги, скрип снега, шорох одежды об металл, они трогали вездеход, изучали его. Потом началось самое страшное. Из темноты, прямо из-за тонкой стенки брони, раздался голос. Фраза была простой – просьба открыть, сказано было, что это свои. Голос был спокойным, обычным мужским, но в нём присутствовала механическая, рваная нота. Как будто запись прокручивали, меняя скорость. Я вздрогнул. Рябой начал креститься ещё быстрее. Бугайчук напрягся, он подошёл к двери, прислушался и спросил: "Кто там?" Ответа не было, а потом голос повторил с той же самой интонацией, нота в ноту, как заезженная пластинка, эй мужики, откройте свои. Это была запись или идеальная нечеловеческая имитация. И тут Коган, который сидел в углу, прошептал, что узнает этот голос. Он сказал, что это голос Паши, водителя той самой бригады, которая пропала в 98-м. Коган работал с ним, он знал его. Но Паша мертв уже 7 лет. Снаружи кто-то засмеялся. Это был нечеловеческий смех, это было похоже на помехи в радиоэфире, которые сложились в подобие смеха, сухой стрекочущий звук, и к нему присоединились другие. Сначала один, потом два, потом они – голоса вокруг машины, они смеялись, улюлюкали, щелкали языками и стучали по корпусу. Тук-тук, уже не камнями, чем-то твердым, костью или железом. Они начали бить по корпусу вездехода ритмично, слажено, словно барабанили ритуальный марш. Гул внутри стоял невообразимый. Броня вибрировала. Я посмотрел на Бугайчука. Железный бригадир, который прошел Афган, сидел с побелевшими костяшками пальцев, сжимая их в кулаки. В глазах его я видел понимание: они не пытаются прорваться силой, они могут открыть люки снаружи, если захотят, запоры на ГТТ простые. Они загоняют нас, пугают, выматывают. Внезапно стук прекратился разом, мгновенно наступила тишина. И в этой тишине мы услышали звук скрежета сверху на крыше. Кто-то ходил по крыше нашего вездехода медленно, тяжело, когти скребли по металлу прямо над нашими головами. Звук переместился к люку вентиляции. Мы все подняли головы, смотрели на заслонку люка, она была закрыта, но не заблокирована изнутри. Ручка люка поворачивалась со скрипом, от которого сводило зубы. Бугайчук отреагировал мгновенно, он бросился к люку, схватил ручку изнутри и повис на ней всем весом. Металл звякнул - снаружи кто-то сильный пытался открыть изнутри. Бригадир держал изо всех сил. Это была борьба в полной тишине, только тяжёлое дыхание Бугайчука и скрежет металла. Я подскочил, что бы помочь. Вдвоем мы смогли повернуть фиксатор в положение "закрыто". Бугайчук выдернул чеку из огнетушителя и намертво заклинил ручку. Снаружи раздался разочарованый вой – не человеческий, но и не звериный, звук был таким, как будто кто-то выдыхал воздух через порванное горло. Потом шаги по крыше удалились, они спрыгнули на снег. Мы остались внутри, четверо взрослых мужиков в железной коробке посреди тайги без связи и средств на спасение, но с пониманием того, что нас пришли убивать. Но это было только начало. Настоящий кошмар начался через час. Холод стал невыносимым, стенки вездехода покрылись инеем изнутри, изо рта шел пар, мы надели на себя все что было, ватники, запасные куртки, сидели прижавшись друг к другу. Рябой начал терять контроль, он шептал без остановки, говорил, что это лесные, что мы нарушили их границу, что нужно выйти и отдать им что-то, дань, хлеб, водку или кого-то из нас. Коган пытался его успокоить, но Рябой смотрел сквозь него, в его глазах я видел безумие. И тут свет погас. Аварийная лампочка мигнула и умерла. Мы погрузились в абсолютную тьму. Бугайчук щёлкнул зажигалкой, слабый огонек осветил наши лица. Аккумулятор сел, хотя он был новым и заряженным. Снаружи снова начался стук, теперь он был другим, они не стучали, они царапали, медленно, методично проводили чем-то острым по бортам. Скрип, как гвоздем по стеклу, по всему периметру, они искали слабые места, щели, стыки. Внезапно Рябой вскочил, в темноте я услышал шорох и звон металла. Бугайчук крикнул ему стоять, но было поздно. Рябой решил договориться, он дёрнул рычаг боковой двери, той самой, которую мы не заклинили, потому что считали надёжной. Дверь распахнулась с лязгом, леденящий воздух ударил внутрь, а вместе с ним запах, тяжёлый запах озона и гнилого мяса. В проеме никого не было, только темнота леса. Рябой шагнул наружу, он поднял руки словно сдаваясь, начал что-то кричать про хозяев, про то, что мы уходим. Бугайчук щёлкнул зажигалкой, и в этом свете я увидел, как в проеме двери из темноты вынырнула рука, бледная, длинная, обмотанная какими-то тряпками или бинтами. Она не схватила его грубо, она легла ему на плечо почти нежно. Рябой замолчал на полуслове, вздрогнул, и шагнул в темноту, растворился во мраке, как будто его не было. Без крика, без борьбы. Дверь осталась открытой. Секунду мы сидели в оцепенении, потом Бугайчук заорал и выстрелил в проем. Вспышка выстрела ослепила нас, грохот ударил по ушам, мы с Коганом бросились к двери и захлопнули её. Навалились всем телом, повернули рычаги. Снаружи было тихо, ни криков Рябого, ни чавканья, ни звуков борьбы. Он просто испарился. Бугайчук сидел тяжело дыша, карабин дымился в его руках. Он сказал, что мы уходим пешком к избе лесника. Я подумал, что он сошел с ума. Выйти туда, где только что исчез Рябой? Но Бугайчук объяснил жёстко, как вбивал гвозди: они не могут войти внутрь пока ты закрыты, но они нас выморозят, к утру мы превратится в ледышки, или задохнемся, если они закроют вентиляцию. У нас нет еды, нет тепла, а до избы лесника на ручье Медвежьем 7 километров, там есть печь, есть стены из бревен и там есть пространство, в котором можно выжить. 7 километров по тайге ночью в колено снега, с тварями на хвосте. Звучит как самоубийство, но оставаться в железном гробу было верной смертью. Мы собрались быстро, взяли фонари, ракетницу, топор. Бугайчук проверил патроны – осталось четыре штуки. План был такой, Коган и я по бокам, Бугайчук замыкает, бежим по просеке ЛЭП, открытое пространство, никто не сможет подойти незаметно. Мы открыли задний люк, лес встретил нас тишиной, снег искрился в лучше фонаря. Следы вокруг машины были. Много следов босых, обутых в какие то обмотки, но никого живого. Мы побежали, снег скрипел под сапогами, дыхание сбивалось, сердце колотило где то в горле. Первый километр мы шли на легке на втором километре мы поняли что мы не одни, они не нападали в открытую, они шли паралельно в лесу по кромке просеки, я видел мелькание теней боковым зрением, слышал хруст веток, они гнали нас как загонщики гонят зверя на номера и их было не десятки их было всего четверо или пятеро, но они двигались слаженно, как единый механизм. Коган начал отставать, он был водителем, грузным мужиком не привыкшим бегать по сугробам, он задыхался, и тут началось самое страшное. Мы услышали свист, как будто кто то рассекает воздух прутом, фьють, Коган вскрикнул и упал лицом в снег, я посветил на него, из его спины, прямо из ватника торчала стрела. Не спортивная стрела и не охотничья, это был зазубренный уголок металлического уголка, оторванный от фермы ЛЭП, грубая, тяжёлая, страшная вещь, брошенная с чудовищной силой. Коган пытался встать, изо рта у него шла розовая пена, лёгкое пробито. Бугайчук подбежал к нему глянул на рану понял все сразу, Коган схватил его за штанину, он просил не бросать его, но Бугайчук понимал что его не спасти и мы побежали дальше оставив его там лежать.... Продолжение следует.
Вторая часть.