Dichelloff

Солнце светило ярко, пригревая своими лучами через грязное от брызг стекло автобуса, как сквозь слезу. Валентина закрыла глаза, очень хотелось спать. Несмотря на переполненный автобус, она чувствовала...

Возможно кто то узнает себя). Юмор. Безусловно, мой скромный вклад в социальную динамику является актом высшего гуманизма. Я вижу себя неким архитектором подлинности, скромным ремесленником, чей инструмент — слово, а материал — скучная, пресная ткань человеческого общения...

Дом, затерянный среди густых лесов, окутанных туманом, притягивал взгляд своей загадочной атмосферой. Лиственничные стены казались живыми, словно впитали в себя дыхание веков. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь тихими шорохами старых половиц да приглушённым скрипом оконных рам...

Вот жестокий парадокс бытия: мы строим свою душу как белоснежный храм на фундаменте из нерушимых заповедей, а мир в ответ швыряет в его витражи комья липкой глины, оставляя мутные, несмываемые разводы...

Как говорил Остин Карлеон в своей книге «Кради как художник»: «Объемное украсть тяжело». Эти слова висели в воздухе моего кабинета, как проклятие, вышитое на самом дорогом гобелене творческого кризиса...

Любовь Ивана и Маши сияла в те дни с ослепительной, почти наивной яркостью, подобно первому лучу солнца, который не просто озаряет, а вырезает из утреннего тумана знакомые контуры университетского парка, делая мир новым и податливым...

Тишина в «Забытой больнице» была не отсутствием звука, а его мумией. Ее вытянули по живым нервам, высушили в криках и упаковали в пыльные своды коридоров. Воздух был густым и каждый вдох отдавал в легкие привкусом старого железа и извести — ароматом растаявших надежд...

В деревне Перемухино, жил, если так можно выразить «мыслящий тростник», мужик по имени Федор. Его интеллектуальные горизонты до поры ограничивались околицей, а душа пребывала в благодатном покое, сравнимом с состоянием хорошо выспавшейся собаки...

Петр Сергеевич Зыркин был одиноким дубом в промозглом парке городской суеты. Годы, как назойливые дятлы, выдолбили в его коре глубокие трещины морщин, а пенсия уходила без остатка в песчаную пустыню коммунальных счетов...

Солнце над деревней Уваровка садилось, заливая багрянцем покосившиеся плетни и одинокую фигуру Сергея Ивановича Туркина, шагавшего с кладбищенского холма. За его спиной, в просмоленном мешке, лежала «тихая добыча» – не картошка, не грибы, а груз иного свойства...

Лес молчал. Не тем уютным молчанием, что прерывается щебетом птиц или шелестом листвы, а мертвым, поглощающим всякий звук, будто мир за пределами этой чащи перестал существовать. Именно так, в гробовой тишине, Илья и сделал свой последний шаг...

Огромные, промасленные цеха завода «Металлист» гудели, как разбуженный улей из стали. Здесь рождались балки, швеллеры и прочие железные внутренности для всего города. А в самом сердце этого металлического царства, у старых, но грозных гидравлических тисков, трудился Сашка...