— Если этот гусь сейчас не влезет в духовку, я подам на развод. Прямо здесь, на кухне, между тёркой для морковки и банкой горошка. И мне всё равно, что сегодня тридцать первое декабря.
Вера сдула со лба мокрую прядь, которая уже час лезла в глаза, и с ненавистью посмотрела на птицу. Гусь, жирный и самодовольный, смотрел на неё в ответ своим пупырчатым боком, словно издевался. Он был огромен. Слишком огромен для их старой советской духовки, которая и так работала на честном слове и одной молитве.
На часах было восемнадцать ноль-ноль. То самое время, когда каждая уважающая себя хозяйка должна уже стоять в красивом платье, с бокалом игристого и лёгкой улыбкой, а не в заляпанном фартуке с выражением лица серийного маньяка. Но Вера стояла именно так. Вокруг неё кипел ад.
Квартира гудела, как растревоженный улей или взлётная полоса в Шереметьево. В большой комнате надрывался телевизор — Ипполит в сотый раз, наверное, за жизнь Веры, шёл мокнуть под душ, бубня про тёпленькую водичку. Из ванной доносился вой фена — это Лена, дочь, пыталась за двадцать минут соорудить на голове «голливудскую волну», потому что в восемь за ней уже должны были заехать друзья. Дима, сын, громко орал в своей комнате, перекрикивая игру на компьютере.
А Андрей... Андрей был занят самым важным делом. Он чинил гирлянду.
— Вер, ну ты глянь, а? — крикнул он из зала, и в его голосе было столько детского восторга, что Вере захотелось кинуть в него половником. — Я нашёл! Там просто контакт отошёл у синей лампочки. Сейчас я её изолентой примотаю, и будет как в Лас-Вегасе!
Вера зарычала. Тихо, сквозь зубы. Как тигрица, у которой отбирают последний кусок мяса.
— Андрей, — крикнула она, с силой запихивая противень с гусём внутрь раскалённого шкафа. — Оставь ты эту гирлянду! Накрой лучше на стол! У нас через шесть часов Новый год, а у меня ещё холодец на балконе не схватился!
— Сейчас-сейчас, Верунь! — отозвался муж. — Вот только включу, проверим, и я весь твой.
Вера захлопнула дверцу духовки. Всё. Гусь внутри. Теперь осталось только молиться, чтобы он пропёкся и не сгорел. Она повернулась к плите. Там, на четырёх конфорках, одновременно шкварчало, булькало и парило. Картошка для пюре доходила до кондиции, требуя, чтобы с неё слили воду. Яйца для салата бились о стенки кастрюльки в предсмертной агонии.
В ванной фен взвыл на какой-то запредельной ноте — видимо, Лена включила турбо-режим. Гусь в духовке начал шипеть, требуя ещё жара. Андрей в зале радостно щёлкнул тумблером удлинителя.
— Ну, с богом! — донеслось оттуда.
И бог ответил.
Громким, сухим хлопком.
В ту же секунду гудение фена оборвалось, захлебнувшись на полувздохе. Телевизор погас, унеся с собой Ипполита и его страдания. Компьютер Димы пискнул и умер. Лампочки под потолком мигнули — раз, два — и погасли окончательно. На кухне воцарилась темнота, густая и абсолютная, разбавляемая лишь слабым оранжевым свечением уличных фонарей, пробивавшимся сквозь заиндевевшее окно.
Стало тихо. Так тихо, что Вера услышала, как в груди стучит её собственное сердце. Тук-тук. Тук-тук.
Потом потянуло палёной пластмассой.
— Ой, — сказал Андрей из темноты зала. Голос у него был виноватый-виноватый. — Кажется, гирлянда была лишней.
Вера стояла посреди кухни, сжимая в руке полотенце. Она медленно выдохнула. Вдохнула. В носу щипало от запаха гари. Это не просто пробки выбило. Это, судя по запаху, щиток на лестничной клетке решил устроить свой собственный фейерверк.
— Ма-ам! — раздался капризный голос Лены из ванной. — У меня волосы мокрые! Ты что, свет выключила?!
— Интернет отрубился! — это уже Дима. — Пап, ну вы чё там творите?
Вера нащупала в темноте табуретку. Ноги вдруг стали ватными, мягкими, как переваренная вермишель. Она села, оперлась локтями о стол и... рассмеялась. Сначала тихо, потом громче. Это был смех человека, который только что понял: всё. Конец гонке. Финиш. Гусь не пропечётся. Волосы не досушатся. Игра проиграна.
Андрей, шурша тапочками, появился в дверном проёме кухни. В руке у него дрожал огонёк зажигалки, выхватывая из темноты его растерянное лицо.
— Верунь, ты чего? Плачешь?
— Смеюсь, Андрюша. Смеюсь, — Вера вытерла выступившие слёзы краем фартука. — Ты хотел Лас-Вегас? Поздравляю. Мы в блэкауте.
— Да ладно, сейчас включу, — бодро начал он, но осёкся. — Хотя... там в щитке так бахнуло... Слушай, а у нас телефоны заряжены?
Конечно же, нет. Это был закон подлости в действии, причём в его самом изощрённом варианте. Телефон Веры лежал на подоконнике с пятью процентами зарядки — она весь день болтала с подругами и мамой, принимая поздравления. Дима свой разрядил играми. У Лены, как всегда, «вечно садится аккумулятор».
У Андрея оставалось процентов пятнадцать.
Он посветил экраном, набирая номер аварийной службы.
— Алло? Девушка? С наступающим, да. У нас тут авария... Улица Кривая, дом сорок... Ага... Что значит «много заявок»? Девушка, у нас Новый год! У нас гусь! Что?.. Час ночи?!
Андрей опустил руку с телефоном. Экран погас, снова погрузив их в полумрак.
— Ну? — спросила Вера, хотя уже знала ответ.
— Сказали, бригада на выезде. Район старый, сети не выдерживают. Будут не раньше часу ночи.
В коридоре зашуршало, и на кухню ввалились дети.
— В смысле час ночи?! — возмутилась Лена, держа в руке бесполезный кусок пластика, бывший когда-то дорогим феном. — Мне выходить через сорок минут! Как я пойду с мокрой головой? И как я такси вызову без интернета?
— У меня вообще-то тоже планы, — буркнул Дима. — Мы с пацанами собирались.
Вера посмотрела на них. На своих любимых, взрослых, но таких беспомощных детей. Потом перевела взгляд на темную духовку, где медленно остывал недожаренный гусь.
— Значит так, — сказала она неожиданно твёрдым голосом. — Планы меняются. Гуся не будет. Горячего не будет. Такси тоже не будет.
— И что делать? — растерянно спросил Дима.
Вера встала. В темноте она чувствовала себя странно спокойно. Словно с её плеч сняли огромный рюкзак с кирпичами, который она тащила последние две недели: купить подарки, составить меню, убрать квартиру, нарезать, сварить, не забыть, успеть, соответствовать.
Всё. Не успела. Не сделала. И мир не рухнул.
— Что делать? — переспросила она. — Праздновать будем. Андрей, тащи лампу.
— Какую лампу?
— Дедову. Керосиновую. Она на антресолях, за коробкой с зимними сапогами. Я точно знаю, там ещё полбутылки керосина было. И свечи неси. Красные, которые ты мне три года назад подарил, а я всё берегла. Вот, настал их час.
Через двадцать минут кухня преобразилась.
Андрей, чертыхаясь и чихая пылью, всё-таки добыл лампу. Когда он зажёг фитиль и отрегулировал пламя, по стенам поплыли мягкие, живые тени. Запахло не палёной проводкой, а чем-то забытым, уютным — деревней, детством, старым домом. Красные свечи расставили по центру стола. Их неровный свет отражался в оконном стекле, за которым падал бесконечный снег.
Стало тихо. Исчез навязчивый гул холодильника, который Вера уже давно перестала замечать, но который, оказывается, давил на уши. Замолчал телевизор. Не пиликали мессенджеры. Тишина была плотной, ватной, обволакивающей.
— Ну что, садитесь, — скомандовала Вера. — Будем есть то, что есть.
На столе появились салаты (слава богу, нарезала заранее), бутерброды с икрой, нарезка колбасы и сыра. Холодное, но вкусное. Андрей открыл шампанское. Хлопок пробки в этой тишине прозвучал как пушечный выстрел, заставив всех вздрогнуть и тут же засмеяться.
— А гусь? — с тоской спросил Дима, косясь на плиту.
— А гусь, сын, теперь арт-объект, — усмехнулся Андрей, разливая игристое. — Символ наших несбывшихся надежд и технологического краха. Ешь оливье, в нём калорий столько же.
Лена сидела, замотав мокрые волосы в полотенце, похожая на восточную царевну.
— Мам, а ты красивая.
Вера замерла с бутербродом в руке.
— Что?
— Ты красивая, — повторила дочь. — При свечах. Морщинок не видно, глаза блестят. И не дёргаешься, как обычно. Спокойная такая.
Вера почувствовала, как к горлу подкатил ком. Не обидный, а тёплый. Она ведь и правда всё время дёргалась. Всё время бежала. А сейчас бежать было некуда. Темнота скрыла пыль на полке, которую она не успела вытереть. Скрыла пятно на обоях. Скрыла возраст.
— Спасибо, дочь, — тихо сказала она. — Ты тоже у меня красавица. Даже с тюрбаном.
Разговор потек сам собой. Сначала неуверенно, спотыкаясь о привычку уткнуться в экран при любой паузе. Но экраны были чёрными, и пришлось смотреть друг другу в глаза.
— А помните, — вдруг начал Андрей, намазывая масло на хлеб толстым слоем, как любил, — как мы с матерью в девяносто восьмом застряли в лифте за пять минут до курантов?
— Да ладно! — округлил глаза Дима. — Вы не рассказывали!
— О, это была эпопея, — Андрей подмигнул Вере. — Мы тогда только поженились почти. Я нёс ёлку. Маленькую такую, лысую. И пакет с мандаринами. Лифт встал между этажами. Темно, хоть глаз выколи, как сейчас. Твоя мама тогда такую истерику закатила! Кричала, что я ей всю жизнь испортил.
— Неправда! — возмутилась Вера, смеясь. — Я кричала, что ты мандарины раздавил!
Дети хохотали. Искренне, громко. В свете керосинки их лица казались какими-то другими — более мягкими, открытыми. Ушёл этот вечный налёт скуки и цинизма, который Вера привыкла видеть у Лены, и угрюмая замкнутость Димы.
— Пап, а гитара цела? — вдруг спросил сын.
— Цела, чего ей сделается. В чехле за шкафом стоит. А что?
— Дастань, а? Скучно просто так жевать.
Андрей принёс гитару. Старую, с потертым грифом и бантом на деке, который Вера повязала сто лет назад. Дима взял инструмент неумело, но уверенно.
— Я тут разучил немного... Не смейтесь только.
Он начал перебирать струны. Мелодия была простая, неуверенная, но узнаваемая. «Батарейка». Господи, эту песню пели ещё во дворах молодости Веры.
— О-о-о, ия-иё-иё... — тихо подтянула Лена.
И они запели. Вчетвером. В тёмной кухне, освещённой дрожащим пламенем свечей и старой лампы. Андрей фальшивил безбожно, как мартовский кот, Вера старалась попадать в ноты, а дети, оказывается, знали слова. Все слова.
Потом пели «Вахтёрам». Потом что-то из Цоя. Потом Андрей вспомнил романс, который пел Вере, когда ухаживал, и, смущаясь, исполнил куплет, глядя на жену такими глазами, что она покраснела, как девчонка.
— Мам, пап, — сказала Лена в паузе между песнями, отламывая кусок сыра. — Знаете, я, наверное, не поеду никуда.
Вера встрепенулась.
— Почему? Тебя же ждут.
— Да ну их, — махнула рукой дочь. — Там шум, гам. А тут... атмосферно. Реально, мам. Никогда так не сидели.
— Я тоже останусь, — буркнул Дима, подкручивая колок. — Лучше тут, с бутерами.
Вера посмотрела на мужа. Андрей улыбался — широко, довольно, в усы. Он поймал её взгляд и накрыл её руку своей ладонью. Его рука была тёплой, шершавой и родной.
— Хорошо сидим, Верунь, — шепнул он. — Душевно.
Времени они не наблюдали. Часов в темноте не было видно. Ориентировались по ощущениям. Когда за окном началась канонада салютов, поняли — полночь.
Андрей разлил остатки шампанского.
— Ну, с Новым годом! С новым счастьем!
— С новым светом! — хихикнул Дима.
Они чокнулись, встали, обнялись все вместе, одной кучей. Вера чувствовала запах мандаринов от волос дочери, запах ёлки от свитера мужа и какой-то мужской парфюм от сына — вырос, совсем вырос мальчишка.
«Господи, спасибо тебе за эту пробку», — подумала она. — «Спасибо за сгоревший щиток, за старую проводку и за криворукого электрика».
И в этот самый момент, словно услышав её мысли, мир взорвался светом.
Вспыхнула люстра —ярко, безжалостно, до рези в глазах. Заорал телевизор: «...голубой огонёк приветствует вас!». Загудел холодильник, набирая обороты.
Все четверо зажмурились.
— А-а-а! — простонала Лена, закрывая лицо руками. — Выключите это! Мои глаза!
— Как в операционной, — поморщился Дима.
Магия рассыпалась. Уютный полумрак исчез, обнажив грязные тарелки, крошки на столе, пятно соуса на скатерти и уставшие лица. Реальность ворвалась в их кокон грубо и бесцеремонно.
Андрей посмотрел на жену. Вера сидела, прищурившись, и выглядела так, словно у неё отобрали подарок.
Муж молча встал. Подошёл к выключателю.
Щёлк.
Кухня снова погрузилась в темноту. Только фитиль керосиновой лампы продолжал танцевать свой медленный танец, и красные свечи подмигивали с центра стола.
— Давайте так досидим? — предложил он, и его голос в тишине прозвучал бархатно. — Ну его, этот телевизор. Там всё равно одни и те же лица уже тридцать лет. А у нас тут... эксклюзив.
— Поддерживаю, — тут же отозвалась Лена.
Вера откинулась на спинку стула. Она взяла мандарин и начала медленно счищать кожуру. Брызнул сок, наполнив воздух острым цитрусовым ароматом.
Она смотрела на свою семью. Они никуда не убежали. Они не уткнулись в телефоны. Они были здесь, с ней. Настоящие. Живые.
Уже под утро, когда дети, сонные и довольные, разбрелись по своим комнатам, а Андрей задувал свечи, Вера подошла к нему и обняла со спины, прижавшись щекой к его плечу.
— Андрюш...
— М? — он повернулся, обнимая её в ответ.
— Слушай, а давай на следующее тридцать первое пробки сразу сами выкрутим? Часов в шесть вечера?
Андрей хмыкнул и поцеловал её.
— Я тебе больше скажу, Верунь. Я даже гирлянду чинить не буду. Оставлю как есть. Для гарантии.
В тёмной квартире было тепло. Гусь так и остался сырым, но это был самый вкусный Новый год в их жизни.