Особенный 5
Чайковский все чаще выезжал на гастроли в Европу. Там его принимали, как великого композитора, о личной жизни не сплетничали.
Вернувшись в Россию, Чайковский узнал, что Антонина подала на развод и требует огласки всех обстоятельств их брака.
– Петр Ильич, – сообщил ему адвокат, – ваша супруга заявила в суде, что брак не был реализован по вашей вине.
«Все! – думал Чайковский. – Теперь это будет обсуждаться в суде! Записываться в протоколы! Станет достоянием прессы!»
Спас неожиданный союзник. Надежда Филаретовна фон Мекк через своих адвокатов добилась, чтобы дело рассматривалось закрыто. Антонине выплатили большую сумму, и она согласилась на развод. Но процедура развода была не свойственна тогда в обществе. Супруги больше не жили вместе, хотя официально числились супругами.
А потом переписка с главной покровительницей внезапно прекратилась. Надежда Филаретовна написала сухое письмо:
"Дорогой Петр Ильич! Вынуждена прекратить наши отношения по семейным обстоятельствам. Желаю Вам всяческих успехов. Н. фон Мекк."
Чайковский был потрясен. Тринадцать лет дружбы закончились одной фразой!
– Модя, – сказал он брату, – я не понимаю, что произошло! Мы же никогда даже не встречались! Как я мог ее обидеть?
– Петя, – осторожно сказал Модест, – а ты не думал, что до нее могли дойти слухи...
Потеря покровительницы больно ударила не только по кошельку, но и по самолюбию.
**
Чайковского пригласили на открытие Карнеги-холла в Нью-Йорке. В Америке его приняли, как величайшего композитора современности.
– Маэстро Чайковский! – восторженно говорил американский импресарио. – Ваша музыка покорила весь Новый Свет! Может, останетесь у нас навсегда?
«А что если…?» – подумал композитор.
Но тоска по России оказалась сильнее. Через месяц он вернулся домой.
1893 год. К осени Чайковский закончил Шестую симфонию. Это было самое личное его произведение, музыкальная исповедь.
– Модя, – сказал он брату после первого проигрывания, – это моя лебединая песня. В ней вся моя жизнь.
– Петя, да что ты говоришь! Тебе всего пятьдесят три года!
– А мне кажется, что я прожил уже несколько жизней. Столько боли, столько мук... Устал, Модя, устал.
Модест внимательно посмотрел на брата. Петр Ильич действительно выглядел измотанным, постаревшим.
– Может, тебе отдохнуть? Поехать куда-нибудь на воды?
– Нет, дорогой. Отдых мне уже не поможет. Знаешь, как я назову эту симфонию? "Патетическая".
В музыке действительно была вся его жизнь.
В октябре 1893 года состоялась премьера. Публика приняла симфонию прохладно – слишком мрачно, слишком лично.
– Петр Ильич, – сказал после концерта критик Ларош, – симфония, конечно, гениальная, но уж очень печальная. Словно вы с жизнью прощаетесь...
– А может, и прощаюсь, Гуго Карлович...
«Странно, – думал композитор, идя домой по осеннему Петербургу, – играл музыку своей души, а люди не поняли. Но что же им понимать? Они не знают, какой ценой покупается каждая нота...»
28 октября. Ресторан "Лейнер".
Чайковский поужинал с несколькими знакомыми. За столом завязался разговор о нравственности, о том, что позволительно художнику, а что нет.
– Петр Ильич, – сказал один из собеседников, – вы как думаете, должен ли творческий человек подчиняться общепринятой морали?
– Творческий человек, – медленно ответил композитор, – должен быть честен перед самим собой. А перед обществом... Общество часто не готово к честности.
– То есть вы оправдываете...?
– Я не оправдываю и не осуждаю, – резко сказал он. – Я просто устал от лицемерия.
Петр Ильич попросил принести стакан некипяченой воды, хотя в городе наблюдались вспышки холеры.
– Петя, ты что творишь?! – ужаснулся знакомый. – Да ты же знаешь, эпидемия в Петербурге!
Чайковский равнодушно пожал плечами.
29 октября. Дома у Модеста.
Петр Ильич жаловался на недомогание. Болел живот, тошнило.
– Петя, может, вызвать доктора? – беспокоился Модест.
– Да что ты! Просто переел вчера. Или простудился...
Но к вечеру стало хуже. Началась рвота, поднялась температура.
– Все-таки вызывай врача, – согласился больной.
Доктор Лев Бертензон осмотрел пациента и нахмурился:
– Симптомы подозрительные. Очень похоже на холеру.
– Холеру?! – ужаснулся Модест.
– Могли заразиться где угодно. Из-за плохой воды, например...
"Неужели холера? – думал Чайковский, лежа в горячке. – Та самая болезнь, что убила маменьку? Какая ирония... Всю жизнь боялся смерти, а она пришла по наследству..."
Но была ли это действительно холера? Или что-то другое?
30 октября. Ухудшение.
Состояние стремительно ухудшалось. Началось обезвоживание, судороги. Бертензон собрал консилиум.
– Господа, – сказал он коллегам, – картина классической холеры. Но есть странности...
– Какие?
– Больной слишком спокоен. При холере обычно паника, страх смерти. А он лежит как будто... примирившийся.
«А может, он и правда примирился? – думал младший врач, глядя на лицо композитора. – Может, для него смерть – избавление?»
В бреду Петр Ильич говорил обрывочные фразы:
– Маменька... простите... я не хотел... не виноват... не мог иначе...
– О чем он? – шептал Модест.
– Бред, – отвечал доктор. – При таких болезнях часто вспоминают детство...
К утру стало ясно, что больной умирает. Собрались родственники, друзья, коллеги.
Николай Рубинштейн стоял у постели и плакал:
– Петрушка, дорогой, неужели уходишь? Столько музыки в тебе еще!..
Чайковский открыл глаза, узнал друга:
– Коля...
Однако, Петр Ильич уже терял сознание.
6 ноября (25 октября по старому стилю).
В 3 часа утра Петра Ильича Чайковского не стало. Официальная причина – азиатская холера.
Но странностей было много. Холеры в городе ходила, но не повсеместно. Симптомы проявлялись не совсем типичные. А главное – подозрительная быстрота, с которой "болезнь" развивалась.
***
Через годы появились другие версии. Говорили, что композитор отравился сам. Что его довел до самоубийства очередной скандал. Что группа выпускников Училища правоведения устроила "суд чести" и вынесла приговор...
Один одноклассник по училищу, якобы пригрозил разоблачением, если Чайковский не покончит с собой. Дескать, позор товарища ложится пятном на честь всех выпускников...
И композитор выбрал смерть.
Но была ли это правда? Или легенда?
Модест до конца жизни утверждал, что брат умер от холеры. Врачи подтверждали диагноз. Споры идут до сих пор. И у тех, и у других есть достоверные аргументы.
***
Петербург прощался с великим композитором. Гроб несли на руках от Казанского собора до Александро-Невской лавры. Тысячи людей шли за процессией.
А Модест шел рядом и думал: "Петруша, милый... Если бы эти люди знали, какую цену ты заплатил за свою музыку... Если бы знали, сколько слез, сколько бессонных ночей в каждой твоей ноте..."
Хор пел "Вечную память". Звуки поднимались к серому петербургскому небу, терялись в осеннем воздухе.
***
На кладбище собрались все – от великих князей до простых музыкантов. Говорили речи о гении, о вкладе в искусство, о славе России.
– Петр Ильич оставил нам бессмертное наследие! – провозглашал обер-прокурор Святейшего Синода. – Его музыка будет жить века!
Москва, спустя годы.
Молодой пианист Сергей Рахманинов сидел за роялем в консерватории и разучивал Первый концерт Чайковского. Студенты столпились вокруг, завороженно слушая.
– Сергей Васильевич, – шепнул один из учеников, – а правда, что Петр Ильич был... ну, вы понимаете... не такой, как все?
Рахманинов резко остановился, развернулся к студенту:
– Молодой человек! Когда звучит такая музыка, все сплетни должны умолкнуть! Слышите эту мелодию? – он сыграл знаменитую тему. – Вот что важно! А не домыслы праздных болтунов!
***
Петербург, 1900 год. Императорский Мариинский театр.
На сцене шло "Лебединое озеро" в постановке Мариуса Петипа. Зал замер: прима-балерина Матильда Кшесинская танцевала партию умирающего лебедя под музыку, которая словно плакала вместе с ней.
В царской ложе император Николай II тихо сказал своей супруге:
– Александра Федоровна, послушайте эту музыку... В ней что-то есть особенное, русское...
– Да, – ответила императрица, украдкой вытирая слезы. – Этот Чайковский... он умел говорить с душой напрямую.
А в партере плакала немолодая женщина в черном. Надежда Филаретовна фон Мекк, некогда самый близкий друг композитора, теперь доживала свои дни в одиночестве.
«Петруша, милый мой Петруша, – думала она, слушая знакомые до боли звуки. – Как же ты страдал! Как мучился! А я только сейчас понимаю, почему ты так боялся встреч, почему предпочитал говорить только в письмах...»
После спектакля она поехала домой и достала толстую папку – все письма Чайковского. Перечитывала их уже в сотый раз, каждый раз находя новые оттенки смысла.
В письмах он излагал мысль, что одинок. Но не потому, что никто не понимает, а потому, что он не может быть понят до конца. Есть вещи, которые нельзя сказать вслух, даже самому близкому человеку...
***
Москва, 1905 год. Дом на Кудринской площади.
Скрипач Давид Ойстрах, еще совсем молодой, репетировал со своим учителем Скрипичный концерт Чайковского. За роялем сидел седой профессор консерватории.
– Давид, вы играете технически правильно, но где же душа? – остановил его учитель. – Чайковский писал не этюды, а исповедь!
– Но как понять, что он хотел сказать? – растерянно спросил Ойстрах.
– А вы представьте человека, который всю жизнь искал счастье. Который создает красоту из своей боли... Вот тогда и зазвучит правильно.
Ойстрах кивнул и снова поднес смычок к струнам. Теперь скрипка запела по-другому – надрывно, тоскливо, как плач по несбывшемуся счастью.
***
Лондон. Русские сезоны Дягилева.
На сцене театра танцевала «Спящую красавицу" великая Тамара Карсавина. Зал задыхался от восторга – таких красавиц еще не видели!
В антракте критик беседовал с Дягилевым:
– Сергей Павлович, эта музыка Чайковского... она какая-то особенная. Не похожа ни на что европейское.
– А знаете почему? – прищурился Дягилев. – Потому что Петр Ильич писал не разумом, а сердцем. Есть вещи, о которых не говорят прямо. Но музыка все расскажет за композитора.
Петроград, 1917 год. Революционная зима.
В консерватории, несмотря на холод и голод, продолжались занятия. Студенты играли Чайковского при свечах – электричества не было.
– Товарищи, – сказал молодой преподаватель, коммунист, – некоторые считают, что в советском государстве не место музыке буржуазных композиторов. Но послушайте! – он сыграл тему из "Патетической симфонии". – Разве это буржуазная музыка? Это крик угнетенной души! Это протест против старого мира! Поистине, каждый слышал своё.
**
Музыка осталась. Прошли годы, десятилетия, века. Менялись эпохи, рушились империи, рождались новые государства. А концерты и симфонии Чайковского продолжали звучать в залах всего мира.
Люди слушают великие произведения. Слушают и понимают без слов. Потому что искусство выше банальных слов. Потому что в нем живет не придуманный образ, а настоящая человеческая душа.
Душа Петра Ильича Чайковского – ранимая, нежная, непохожая на других. Душа, которая так и не нашла покоя в жизни, но обрела его в бессмертной музыке.
**Данный текст является литературно-художественным произведением, основанным на документальных фактах и содержит долю вымысла.
Дорогие мои. Многие из вас с негодованием разразились критикой в мой адрес за искажение фактов. Дело дошло даже до оскорблений, что вообще не приемлемо ни в каком виде. Я понимаю, что о каких-то вещах и фактах говорить не принято. Однако, это не означает, что этих фактов не существовало. И коснулась я их вовсе не потому, чтобы "опошлить" великого композитора (как выразились некоторые), а чтобы было понимание, какую сложную внутреннюю борьбу испытывал человек, и почему музыка Чайковского была такой пронзительной, трепетной, искренней.
Чайковский обладал крайне обострённой эмоциональной чувствительностью.
Он сомневался в себе, остро переживал критику, был склонен к тревоге и депрессии. При этом он имел редкую способность превращать внутреннюю боль в форму и красоту, не разрушаясь сразу. Он был человеком сомневающимся, уязвимым, часто одиноким. Его «особенность» — в честности перед собой: он не умел лгать в музыке, даже когда в жизни был вынужден скрываться и приспосабливаться.
Что же касается взволновавшей многих читателей, ориентации композитора, есть документальные источники, которые довольно прямо и недвусмысленно показывают, что у Петра Ильича были романтические чувства к мужчинам ( тема однополого влечения обсуждалась в переписке внутри семьи). Слово «ориентация» — современное, а в XIX веке люди описывали это иначе; но по содержанию писем и свидетельств вывод достаточно однозначный.