На похороны пришли три человека. Соседка по площадке, бывшая коллега — и я.
Андрей не появился. Даже не позвонил узнать, где могила.
А ведь это была его мать.
Я стояла у свежего холмика с дешёвым венком и думала: как же так вышло, что хоронить эту женщину пришла я — та самая невестка, которую она двенадцать лет считала врагом?
Лена познакомилась с Андреем на дне рождения общей знакомой. Ей было двадцать три, ему — двадцать семь. Он показался ей серьёзным, надёжным, из тех мужчин, которые не бросают слов на ветер. На третьем свидании сказал, что хочет семью, детей, настоящий дом.
Лена тогда подумала: вот оно, счастье.
Через восемь месяцев они расписались. Ещё через год родился Костик.
Трещина появилась почти сразу после свадьбы. Лена её видела, но убеждала себя: у всех так, нужно потерпеть, притрётся.
— Мама просила до понедельника пять тысяч занять, — говорил Андрей, доставая купюры из общего конверта в шкафу.
— Мы же в прошлом месяце ей семь давали. Она вернула?
— Какая разница, это же мама.
Свекровь Галина Петровна работала бухгалтером в небольшой конторе, жила одна в двушке на Первомайской. Денег ей вечно не хватало. Куда они деваются — никогда не объясняла. Просто звонила сыну, называла сумму, а сын молча исполнял.
Лена сначала молчала. Потом пыталась аккуратно спрашивать. Потом перестала быть аккуратной.
— Андрей, Костику зимний комбинезон нужен. Я в «Детском мире» присмотрела за четыре с половиной тысячи. А ты матери опять три понёс.
— И что?
— На что комбинезон покупать?
— Твоя мать пусть купит. Она же всё равно постоянно с ребёнком сидит.
У Лены перехватило горло. Она хотела сказать, что её мама не обязана, что у них своя семья, что так нельзя. Но промолчала. Тогда ещё промолчала.
Мама Лены, Вера Николаевна, и правда помогала. Приезжала три раза в неделю, сидела с Костиком, пока дочь бегала по делам или просто отсыпалась после бессонных ночей. Привозила творог от знакомой из деревни, детское питание со скидкой из аптеки возле своего дома. Вязала внуку шапочки и носочки — руки у неё были золотые, хоть и болели к вечеру.
Когда Костик подхватил ротавирус и две недели не слезал с рук, Вера Николаевна переехала к ним. Спала на раскладушке в кухне, вставала по пять раз за ночь, варила рисовый отвар и меняла пелёнки.
А Галина Петровна за первый год жизни внука приехала четыре раза. Один раз на крестины — посидела час, выпила шампанского, подарила серебряную ложечку. Три раза просто так: чаю попить, на ребёнка посмотреть издалека, уехать. Посидеть с внуком не предложила ни разу.
— Мама работает, — объяснял Андрей. — У неё нет времени.
— Моя тоже работает. И находит.
— Твоя ближе живёт.
— На пятнадцать минут, Андрей. На пятнадцать минут дольше ехать.
Он только отмахнулся.
Когда Костику исполнилось полтора года, Лена случайно нашла в кармане его брюк банковскую выписку.
Сначала не поняла. Потом пересчитала. Потом села на табуретку в коридоре, потому что ноги не держали.
Пятнадцать тысяч. Каждый месяц. Регулярно, как по расписанию, в день зарплаты. Не три-пять иногда, как она думала. Пятнадцать. При зарплате в сорок пять.
— Что это? — спросила она вечером, положив бумажку на стол.
Андрей посмотрел и пожал плечами:
— Переводы.
— Пятнадцать тысяч каждый месяц? Твоей матери?
— Да.
— И ты не хотел мне сказать?
— Зачем? Ты бы всё равно начала ныть.
Ныть. Это слово ударило больнее, чем всё остальное.
— У нас на счету двадцать тысяч осталось, — Лена старалась говорить ровно, но голос дрожал. — Костику стульчик для кормления нужен. Я три месяца в одних джинсах хожу. А я, значит, ною?
— Лена, это моя мать. Она меня вырастила, выучила, всё для меня делала. Я ей по гроб жизни обязан.
— А я тебе кто?
— Ты жена. Это другое.
Он оделся и ушёл к друзьям. А Лена ещё долго сидела в тёмном коридоре и смотрела в стену. Пыталась понять, когда именно её жизнь свернула не туда.
Вера Николаевна про эти дела знала, но старалась не лезть. Только однажды, когда Лена не выдержала и выложила всё, осторожно спросила:
— Может, поговоришь с ним серьёзно? Объяснишь, что так нельзя?
— Разговаривала, мам. Бесполезно. Для него мать — это святое. А я так, приложение к быту.
— А с его матерью поговорить?
— Ты что. Она же меня с первого дня невзлюбила. Помнишь, на свадьбе сказала, что я Андрея охомутала?
— Помню.
— С тех пор ничего не изменилось. Я для неё — чужая баба, которая сыночка украла.
Вера Николаевна помолчала. Погладила дочь по руке — ладонь у неё была сухая, тёплая, пахла хозяйственным мылом.
— Главное, Леночка, себя не потеряй. Я помогу чем смогу, ты знаешь.
— Знаю, мам. Спасибо.
Шли годы. Костик рос, начал ходить, потом говорить, потом задавать тысячу вопросов в день. Когда ему исполнилось два, Лена вышла на работу — устроилась воспитателем в детский сад по соседству, чтобы и сына рядом иметь, и деньги какие-то приносить.
Андрей зарабатывал больше — шестьдесят, потом семьдесят тысяч. Но легче не становилось. Отчисления матери выросли до двадцати пяти. Галина Петровна к тому времени вышла на пенсию, но с внуком по-прежнему не сидела.
— Мам, может, завтра Костика из сада заберёшь? — звонила Лена свекрови. — Мне на курсы повышения квалификации нужно.
— Не могу, Леночка. Я к подруге обещала.
— А в среду?
— В среду у меня в поликлинике давление проверяют.
— Хорошо, тогда свою маму попрошу.
— Ну и правильно, ей всё равно делать нечего.
Лена положила трубку. Несколько минут просто сидела, глядя в одну точку. Потом позвонила Вере Николаевне, которая работала гардеробщицей в музыкальной школе до пяти вечера, и та сразу согласилась отпроситься.
— Конечно, Леночка, о чём разговор. Заберу Костика, картошки с котлетами нажарю, поиграем.
— Спасибо, мам. Не знаю, что бы я без тебя делала.
— Так я ж бабушка, — Вера Николаевна засмеялась. — Мне положено.
— Моя мама просила помочь с лекарствами, — сказала однажды Лена. — Ей для сосудов выписали, дорогое.
— А пенсии мало?
— Двенадцать тысяч пенсия. А лекарство три стоит.
— Пусть аналог подешевле поищет.
— Андрей, это моя мама. Она с Костиком постоянно сидит, помогает как может.
— Вот из своей зарплаты и помогай.
— Моя зарплата уходит на продукты и одежду ребёнку.
— Ну извини, на всех не хватит. У меня своя мать есть.
— Которая палец о палец не ударила ради внука.
— Не начинай.
Лена отправила маме две тысячи из отложенных на новые сапоги. Сапоги подождали ещё год. К тому времени на старых разошёлся шов, и Лена заклеивала его каждое утро.
Всё изменилось на юбилее свекрови. Галине Петровне исполнялось шестьдесят, и она хотела отметить с размахом.
— Мама намекает на хороший подарок, — сказал Андрей за месяц до даты.
— Какой?
— Посудомоечную машину. Давно хотела.
— Это же тысяч сорок-пятьдесят.
— Сорок семь. Я уже посмотрел.
— У нас нет таких денег.
— Есть. На счету лежат.
Лена похолодела. На том счету копилось сто двадцать тысяч — три года откладывали на первый взнос за машину. Андрей работал в области, добирался на электричках по два часа в одну сторону. Машина была не прихотью — необходимостью.
— Это на машину, — сказала она. — Три года собирали.
— Машина подождёт.
— Ты серьёзно?
— Это юбилей мамы, Лена. Шестьдесят лет. Раз в жизни бывает.
— А мы вечно будем ждать? Когда ей семьдесят исполнится — опять на юбилей скинемся?
— Если нужно будет — да.
Лена не спала всю ночь. Лежала, смотрела в потолок, слушала, как сопит рядом Костик, которого она забрала к себе под бок. Утром попыталась поговорить снова.
— Андрей, давай хотя бы обсудим…
— Я уже заказал. На следующей неделе доставят.
— Без моего согласия?
— А зачем твоё согласие? Я деньги зарабатывал, я и решаю.
— Мы вместе откладывали.
— Вместе? — он усмехнулся. — Твои двадцать тысяч в месяц — это капля в море. Без меня там вообще ничего бы не было.
Лена посмотрела на человека, за которого вышла замуж шесть лет назад. Пыталась найти в нём того серьёзного, надёжного мужчину с третьего свидания. Не нашла.
На юбилей она не поехала. Сказалась больной, осталась дома с Костиком. Сын уже ходил в подготовительную группу, умел читать по слогам и очень серьёзно объяснял маме, что динозавры вымерли из-за метеорита.
Андрей вернулся поздно, весёлый, от него пахло коньяком и сигаретным дымом.
— Мама очень рада была. Сказала, что я лучший сын на свете.
— Поздравляю.
— Чего кислая такая?
— Устала.
На самом деле Лена уже всё решила. Просто ждала момента.
Момент настал через две недели. Андрей, мимоходом, будто о погоде, сообщил: мать просит оплатить путёвку в санаторий. Шестьдесят тысяч, две недели в Кисловодске.
— Она только что посудомойку получила.
— И что? Здоровье важнее.
— На счету семьдесят осталось. После санатория будет десять.
— Заработаем.
— Я хочу развестись, — сказала Лена. Спокойно, ровно, будто сообщала прогноз погоды.
Андрей засмеялся:
— Серьёзно? Из-за денег?
— Из-за всего. Я больше так не могу. И не хочу.
— Лена, не дури.
— Я заберу Костика и уеду к маме. Квартира твоя, живи в ней хоть со своей мамой.
Андрей перестал смеяться. Посмотрел на неё холодно, как на чужую.
— Никуда ты не денешься. Без меня ты никто.
— Посмотрим.
Развод оформили через три месяца. Андрей до последнего не верил, что Лена настроена серьёзно. Угрожал, уговаривал, один раз даже заплакал — она впервые видела его слёзы и ничего не почувствовала. Пустота.
— Только учти, — сказал он после суда, — если мою мать обидишь, я тебе жизни не дам. Она бабушка, имеет право видеться с внуком.
— Пусть видится. Я не против.
Но Галина Петровна видеться не захотела. Ни разу не позвонила, ни разу не пришла. Андрей тоже исчез: алименты платил через бухгалтерию, но с сыном не общался. Костик сначала спрашивал про папу, потом привык.
Пять лет пролетели незаметно.
Лена получила второе образование — выучилась на медицинского администратора. Устроилась в частную клинику, взяла ипотеку на маленькую однушку и выплатила её досрочно — помог материнский капитал и жёсткая экономия. Костику исполнилось одиннадцать, он увлекался шахматами и мечтал стать программистом.
Вера Николаевна по-прежнему была рядом. Реже, чем раньше — у внука появились свои дела, кружки, друзья. Но каждое воскресенье они обедали вместе. Костик рассказывал бабушке про школу, про турниры, показывал свои программы на компьютере, а она кивала, мало что понимая, но гордясь каждым его словом.
А потом появился Игорь. Коллега из соседнего отдела, разведённый, с двумя взрослыми дочерьми. Оба обожглись на прошлых браках и не спешили. Встречались осторожно, присматривались. Через год он переехал к Лене, ещё через полгода расписались. Костик принял отчима спокойно — не папа, конечно, но хороший человек. С ним можно в шахматы сыграть и про компьютеры поговорить.
Звонок раздался субботним утром. Лена жарила сырники, Костик смотрел что-то на планшете, Игорь читал новости.
Незнакомый номер. Женский голос — надтреснутый, постаревший, но узнаваемый.
— Лена? Это Галина Петровна.
Лена чуть не выронила лопатку.
— Слушаю.
— Мне нужно с тобой поговорить. Лично. О Костике. Это важно.
Пауза длилась секунду. Может, две.
— Хорошо. Завтра в два часа. Кафе на углу Ленина и Советской. Знаете?
— Найду.
Галина Петровна изменилась так, что Лена не сразу её узнала.
Похудела, осунулась, в волосах — сплошная седина. Модное пальто, которое Лена помнила с юбилея, теперь висело мешком. Руки дрожали, когда размешивала сахар в чашке.
— Спасибо, что согласилась встретиться.
— Слушаю вас.
— Лена, я хочу видеться с внуком. Он же мне родной. Единственный.
— Родной, — повторила Лена. — Когда вы видели его в последний раз?
— Давно. Я знаю, что виновата.
— В чём?
Галина Петровна опустила глаза. Чашка звякнула о блюдце.
— Во всём. Я тогда не понимала. Думала, вы мне сына забрали, что я вам не нужна. А теперь поняла — сама себя наказала.
— Что случилось?
— Андрей женился. На молодой. Ей двадцать восемь, она его на руках носит. А меня терпеть не может. Сказала ему: или я, или твоя мать. И он выбрал её.
Лена молчала. Чего-то подобного она ожидала.
— Он мне даже не звонит, — голос Галины Петровны дрогнул. — Говорит, что я его жизнь испортила. Что из-за меня вы развелись. Представляешь?
— Представляю.
— Я осталась одна, Лена. Совсем одна. Мне шестьдесят пять, подруги разъехались, здоровье никуда. Костик — единственное, что осталось.
Лена смотрела на женщину напротив и пыталась разобраться в себе. Злорадство? Нет, не то. Жалость? Немного. Чувство справедливости? Пожалуй.
— Галина Петровна, — сказала она медленно, — вы помните, как я просила вас посидеть с Костиком, когда он болел? Всего три дня. Мне нужно было на работу, а мама сама слегла с гриппом.
— Смутно.
— Вы сказали, что не можете — у вас билеты в театр.
— Не помню.
— Я помню. И помню, что вы ни разу не пришли на его день рождения. Ни одной игрушки не подарили за все годы. И помню деньги, которые мы откладывали на будущее, а они уходили вам.
— Я тогда не понимала…
— Вы прекрасно всё понимали. Просто вам было всё равно.
По щекам Галины Петровны потекли слёзы — тихо, беззвучно.
— Я изменилась. Правда. Дай мне шанс.
Лена допила остывший чай. Посмотрела в лицо бывшей свекрови — постаревшее, жалкое, мокрое от слёз.
— Знаете что, Галина Петровна. Запретить вам видеться с внуком я по закону не могу. Хотите — подавайте в суд, добивайтесь встреч. Но скажу честно: Костик вас не помнит. Для него вы чужой человек. А моя мама — та бабушка, которая всегда была рядом.
— Но я же родная!
— По крови — да. По жизни — нет. У вас было двенадцать лет, чтобы стать ему бабушкой. Двенадцать. И вы ни разу не воспользовались этим.
— Андрей не давал!
— Неправда. Андрей не мог запретить вам прийти к внуку на день рождения. Или позвонить. Это был ваш выбор.
Галина Петровна молчала. Возразить было нечего.
— Я поговорю с Костиком, — Лена поднялась. — Спрошу, хочет ли он с вами познакомиться. Если да — организую встречу. Но ничего не обещаю.
— Спасибо.
— Пока не за что.
Дома Игорь встретил её в прихожей.
— Ну как?
— Ожидаемо. Сын бросил, она одна, теперь вспомнила про внука.
— Ты ей веришь?
— Не знаю. Скорее нет. Но это не мне решать.
Он обнял её, и Лена на секунду прижалась к нему — тёплому, надёжному, своему.
Вечером зашла к Костику. Он делал уроки за письменным столом — они с Игорем подарили на прошлый день рождения.
— Сынок, можно тебя спросить?
— Конечно.
— Ты помнишь бабу Галю? Папину маму?
Костик задумался, покусывая ручку.
— Смутно. Высокая, с короткими волосами?
— Да.
— Помню, что приходила пару раз, когда я маленький был. А что?
— Она хочет с тобой увидеться.
— Зачем?
— Говорит, скучает. Хочет общаться.
Костик пожал плечами:
— Не знаю, мам. Мне как-то всё равно. Она же чужая совсем.
— Если не хочешь — не надо.
— Я подумаю.
Через неделю сын сказал: встретиться можно. Один раз. Посмотреть, что за человек.
Лена позвонила Галине Петровне.
Встретились в субботу, в том же кафе. Пришли втроём: Лена, Костик и Игорь. Галина Петровна уже сидела за столиком, нервно теребя салфетку.
— Здравствуй, Костя.
— Здрасте.
— Как дела? Как школа?
— Нормально.
Разговор не клеился. Костик отвечал односложно, больше смотрел в телефон. Галина Петровна расспрашивала про увлечения, друзей, планы — он вежливо кивал и явно ждал, когда можно будет уйти.
Через сорок минут Лена поднялась:
— Нам пора.
— Может, ещё увидимся? — с надеждой спросила свекровь.
Костик посмотрел на мать, потом на бабушку.
— Не знаю, — сказал честно. — Вы извините, но я вас совсем не помню. Это как с чужим человеком знакомиться. Странно.
В глазах Галины Петровны стояли слёзы.
— Понимаю, Костенька. Это моя вина. Но если захочешь — я всегда рада.
— Ладно.
По дороге домой Костик долго молчал. Потом спросил:
— Мам, а почему она раньше не приходила? Она же бабушка.
— Потому что у неё были другие дела.
— Какие дела важнее внука?
— Для неё — были.
— А теперь, значит, кончились?
— Выходит, так.
Он подумал и сказал:
— Баба Вера не такая. Она всегда время находила. Даже когда болела — помнишь?
— Помню.
— Вот она — настоящая бабушка. А эта… просто какая-то тётя.
Лена не стала ни соглашаться, ни возражать. Просто взяла сына за руку, и они пошли дальше по осенней улице, шурша жёлтыми листьями.
Галина Петровна звонила ещё несколько раз. Лена отвечала, передавала трубку Костику, если тот хотел говорить. Чаще — не хотел. Встретились ещё дважды, и оба раза мальчик смотрел на часы.
Потом звонки прекратились.
От общих знакомых Лена узнала: Галина Петровна попала в больницу с сердцем. Рядом — никого. Андрей так и не приехал.
Лена думала несколько дней. Потом собрала сумку с фруктами и поехала.
Галина Петровна лежала в палате на четверых, маленькая, какая-то прозрачная. Увидев Лену, не удивилась.
— Пришла посмотреть, как я умираю?
— Пришла проведать.
— Зачем тебе?
Лена поставила сумку на тумбочку, села на стул.
— Сама не знаю. Наверное, потому что не хочу быть такой, как вы.
Галина Петровна криво усмехнулась:
— Умеешь поддержать, невестка.
— Бывшая.
— Всё равно.
Помолчали. За окном каркала ворона, в коридоре гремела каталка.
— Андрей не приедет, — сказала Галина Петровна тихо. — Я звонила. Не берёт трубку.
— Знаю.
— А ты — пришла.
— Пришла.
— Почему?
Лена посмотрела на женщину, которую столько лет считала врагом. Пожилая, больная, брошенная собственным сыном. Наказанная жизнью сполна.
— Потому что мой сын смотрит на меня и учится, каким быть человеком. И я хочу, чтобы он вырос не таким, как его отец.
Галина Петровна отвернулась к стене.
— Уходи. Устала.
— Хорошо. Поправляйтесь.
Из больницы её выписали через три недели. Врачи сказали: год-полтора при хорошем уходе. Ухаживать было некому.
Лена ничего не предлагала. Но раз в неделю заезжала с продуктами, иногда привозила лекарства. Костик не ездил — так и не смог увидеть в этой женщине бабушку. Но однажды передал открытку, которую сам нарисовал. Написал: «Выздоравливайте».
Галина Петровна повесила открытку над кроватью. Больше там ничего не было.
Вера Николаевна узнала про визиты и покачала головой:
— Ты святая, Леночка.
— Нет, мам. Просто не хочу жить со злостью. Это отравляет.
— А она хоть благодарит?
— Иногда. По-своему.
— И тебе хватает?
Лена улыбнулась:
— Мне хватает того, что сын растёт нормальным человеком. И что у него есть настоящая бабушка. Остальное — не так важно.
Вера Николаевна обняла дочь. Крепко, как в детстве.
— Молодец ты у меня, Леночка. Выросла правильной.
— Это ты меня такой вырастила.
— Вместе. Вместе вырастили.
Костику исполнилось четырнадцать, когда Галины Петровны не стало. Лене позвонили из поликлиники — номер остался в карте как контактный.
На похороны пришли три человека. Соседка, бывшая коллега и Лена. Андрей не появился.
Вечером Костик спросил:
— Она умерла?
— Да.
— Папа знает?
— Наверное.
— И не пришёл?
— Нет.
Костик помолчал. Потом сказал тихо, но твёрдо:
— Хорошо, что я не такой, как он.
Лена погладила сына по голове. Он уже вырос выше неё, но сейчас снова казался маленьким мальчиком, который когда-то спрашивал, куда делся папа.
— И не будешь, сынок. Не будешь.
За окном начинался дождь. Лена смотрела на капли, стекающие по стеклу, и думала о том, что жизнь иногда бывает справедлива. Жестоко справедлива.
А ещё думала о маме. О её сухих тёплых ладонях, пахнущих хозяйственным мылом. О воскресных обедах. О раскладушке на кухне, когда Костик болел.
Вот что такое настоящая бабушка.
Не та, что по крови.
Та, что по любви.