.
.
.
.Говоря о поэтическом моем пути, изданных двух книгах, публикациях, и выступлениях, что приятнее всего вспомнить? Честно говоря, почти ничего.... На презентацию моей первой книги стихов пришёл Виктор Кривулин, что бы представить меня публике, конечно мне это было очень приятно. Но читал я плохо, потому, что выпил каких то успокоительных таблеток, и вдобавок ещё запил их вином и шампанским перед выступлением, в итоге, когда читал, запинался, на вопросы слушателей отвечал длинно и вряд ли по существу, в ходе ответа забывая, о чем был собственно вопрос. Хорошо, что бедственное моё положение спасал Кривулин, прося меня почитать стихи, которые нравились ему, но которые, увы, не были включены в книгу . Впрочем, это хотя бы, забавно вспомнить... А больше ничего особенного не вспоминается. Мои публикации оставляют меня равнодушным к ним. Приятнее вспомнить другое. Когда я лежал в 1988 году больнице имени Кащенко, в палате со мной лежал один примечательный старик. Он и сейчас не выходит из моей головы... Довольно выразительный внешне, хотя и с уголовным прошлым, судя по его татуировками и почтительному отношению к нему со стороны других уголовников. Старик был в тяжёлой депрессии, и периодически на два, а то и на три дня погружался в какую то тяжёлую сумрачную отрешенность, пребывая в которой, он будто отказывался , то ли от окружающей его обстановки, то ли от себя самого, он просто ничего не ел, не отвечал когда его звали, а лежал и смотрел в никуда и лишь спустя какое то время, приходил в себя. А приходил он в себя , когда его навещала дочь, интересная и красивая как с полотна серебряного века женщина. И вот в один из таких дней, старик лежал в депрессии, отказывался и есть и разговаривать. И вдруг, неожиданно он обратился ко мне.
Мальчик, так он обратился ко мне, как тебя зовут? Витя растерянно ответил я. Витя, будь добр, подойти пожалуйста сюда. Я подошёл. Присядь. Я присел на край кровати. Ты можешь мне почитать свои стихи ? Я так растерялся, что послушно стал читать ему свои стихи. Старик очень внимательно их слушал. Затем, сказал, что давно таких хороших стихов не слышал. Ты наверное любишь Блока, и ещё, раннего Пастернака, спросил старик? Да... Ответил я. И моя дочь любит Блока и раннего Пастернака. А ещё я очень люблю Бодлера, как и моя дочь, добавил старик. И неожиданно, он оживился, и даже не отказался поесть во время обеда.А через неделю, опять провалился в депрессию. И опять неожиданно позвал меня. И я все по его просьбе читал и читал ему свои стихи. И он вновь приходил в себя.
Один раз, придя в себя рассказал что сел в лагерь вначале по политической статье, будучи сыном репрессированного профессора филологии. А затем, назло Сталину, и чекистам связался с блатными. Так и завертелась его странная, печальная жизнь, итогом которой стала неизлечимая депрессия и психиатрические больницы вместо тюрем. А позднее, после выписки, я даже был у него в гостях, и он познакомил меня со своей дочерью, которая писала стихи, кстати, талантливые и интересные.Пожалуй, только этот случай чаще всего и вспоминается, а все остальное, связанное со стихами, просто забылось, если не считать ещё одной женщины, в пору моей юности, которую я буквально засыпал стихами, как осень, наверное, засыпает листьями лето. Хотя, по сути я засыпал свое лето, а её лето расцветало не опавшими листьями, а цветами.
Сейчас понимаю, что я ей делал по сути добро.
Ей это было приятно...Честно говоря я и сам бы был счастлив, если бы какая -нибудь женщина мне посвящала стихи и они были бы интересны и талантливы. Но и этот случай вспоминаю не так часто. Все таки, того самого старика по имени Сеня, я вспоминаю чаще, старую больничную палату, или чай на столе, с накрытым красивым сервизом, в пору когда после выписки я бывал у него в гостях. Вспоминаю и его дочь, чьё имя, я к сожалению забыл, и старинные, дореволюционные книги на полках...
Помню еще, была весна, и за окном цвела черемуха.
