Уважаемый суд, я отдал жене лучшие годы своей жизни.
Голос Артёма Григорьева - бархатный, хорошо поставленный - дрогнул ровно настолько, чтобы вызвать сочувствие, но не подозрение. Он стоял, чуть наклонившись вперёд, упираясь костяшками пальцев в барьер. Идеально сидящий костюм, выражение оскорблённой, благородной боли на лице - всё было отрепетировано заранее перед зеркалом.
- Но состояние Марии только ухудшается, - продолжал он. - Она почти не говорит, ни на что не реагирует. Я вымотан, разбит. А теперь ещё и это наследство. Покойный отец Маши, светлая ему память, оставил ей столько хлопот, с которыми она в нынешнем положении просто не в состоянии справиться. Это жестоко по отношению к ней. Я лишь хочу оградить свою жену от лишних переживаний. Я хочу её защитить.
Зал суда замер, прислушиваясь к исповеди респектабельного мужчины. Судья Тамара Петровна, чьё лице словно было высечено из гранита, не сводила с него тяжёлого, непроницаемого взгляда.
Мария Григорьева сидела в инвалидной коляске, напоминая сломанную фарфоровую куклу. Её большие глаза, когда-то сиявшие как два василька, превратились в бездонные колодцы боли. Тонкие пальцы до белизны сжимали сложенный вчетверо листок бумаги. Рядом с ней, идеально выпрямившись, сидела её адвокат Евгения Светлова. Молодость она с лихвой компенсировала стальным блеском умных глаз.
- Господин Григорьев, - голос Евгении прорезал густую тишину, как скальпель. - Вы говорите, что хотите защитить свою жену. Скажите, пожалуйста: вы считаете защитой перевод ста пятидесяти тысяч на офшорный счёт за две недели до подачи этого иска?
Адвокат Артёма, Ольга Денисовна Ларина, женщина с выражением северной полярной ночи на лице, лениво приподняла бровь.
- Протестую, Ваша честь. Финансовые операции моего клиента не имеют отношения к делу о признании недееспособности его супруги.
- Отклонено, - ровно произнесла судья. - Ответчик имеет право исследовать мотивы истца. Отвечайте, господин Григорьев.
Артём натянуто улыбнулся, изображая снисходительность к женской придирчивости.
- Евгения Павловна, это были деловые операции, вы же понимаете. Фармацевтический бизнес, инвестиции, контракты. Я работаю не покладая рук, в том числе для того, чтобы обеспечить Маше лучший уход, лучшие клиники. Всё это - для неё.
- Ну разумеется, - кивнула Евгения, не отводя от него взгляда. - И, вероятно, ваши частые командировки к морю, где, по странному совпадению, проживает ваша коллега Валерия Сокольская, тоже направлены на обеспечение лучшего ухода для вашей жены?
Лицо Артёма на миг окаменело.
- Это гнусные инсинуации. Я вам не позволю... Неужели вы готовы оклеветать меня ради наследства моей жены?
- А как насчёт ваших регулярных встреч с неким Сергеем Беловым в ресторане, где вы, судя по счетам, обсуждали поставки и откаты? Это тоже часть вашей трогательной заботы?
Маска безупречного мужа начала трещать по швам. Ольга Денисовна метнула на клиента предостерегающий взгляд, но Артём, ошеломлённый неожиданной атакой, терял контроль.
- Моя личная жизнь и мой бизнес - не ваше дело! - рявкнул он. - Мы здесь, чтобы обсуждать состояние моей жены!
- Именно так, - мягко, но настойчиво согласилась Евгения. - Мы обсуждаем её состояние. И ваше стремление распоряжаться её наследством. Наследством, которое Степан Валерьевич мудро защитил условиями завещания - будто предвидел.
Адвокат сделала паузу, давая словам впитаться в сознание присутствующих.
- Господин Григорьев, вы действительно считаете, что ваша жена в нынешнем состоянии не может распорядиться наследством, оставленным отцом?
Взгляд Артёма метнулся к Маше, сжавшейся в комок в коляске. В его глазах не было ни жалости, ни любви, ни даже равнодушия. Только холодное, липкое презрение. Он усмехнулся, обращаясь к судье, но смотря при этом только на жену. Фраза, которую он произнёс, заставила многих в зале перехватить дыхание.
- Моя жена без пяти минут овощ. Зачем ей наследство?
Тишина стала такой плотной, что казалось, её можно потрогать. Секретарь застыла с поднятой ручкой. Ольга Ларина, обычно ледяная и невозмутимая, на мгновение потеряла самообладание - глаза её удивлённо расширились.
Судья медленно, очень медленно перевела взгляд с Артёма на Машу. В её глазах плескалось такое ледяное презрение, что воздух, казалось, замёрз и пошёл трещинами.
И именно в этот миг Маша, всё время казавшаяся совершенно отрешённой, шевельнулась. С видимым усилием, преодолевая дрожь и боль, она подняла руку и протянула Евгении сложенный в несколько раз лист бумаги, тот самый, который всё это время сжимала в ладони.
Юрист приняла его с осторожностью, словно это было сокровище.
Она не стала смотреть рисунок сама. Вместо этого подошла к столу судьи и положила листок перед ней.
- Прошу приобщить к делу, Ваша честь.
Тамара Петровна одарила Артёма ещё одним долгим взглядом, затем развернула лист.
Это были не оправдания, не мольбы о помощи, не бессвязные каракули. Это был рисунок. Потрясающе детальный, живой и трогательный портрет маленькой девочки лет пяти, с огромными глазами, полными света и надежды. Каждый локон, каждая ресничка, ямочка на щеке - всё было прорисовано с невероятной любовью. Малышка на рисунке улыбалась так, словно знала какую-то важную тайну.
В углу красивым каллиграфическим почерком, который никак не мог принадлежать тому, кого называют овощем, было выведено:
"Моей мужественной Кате. Спасибо за свет. Твоя тётя Маша".
Зал на мгновение застыл. Судья подняла рисунок так, чтобы его видели все. Он говорил сам за себя: это была работа зрелого, тонко чувствующего художника, чей внутренний мир оставался живым, ярким и полным любви.
В следующий миг тяжёлая дубовая дверь в зал суда с грохотом распахнулась. На пороге стояли двое полицейских в форме и мужчина в гражданском с жёстким лицом.
- Прошу прощения, Ваша честь, - отчеканил он, предъявляя удостоверение. - Старший следователь Петренко.
Маша посмотрела на вошедших, затем перевела взгляд на побелевшее лицо мужа. В ту секунду напряжение последних месяцев, боль, страх и эта последняя отчаянная битва обрушились на неё одной волной. Мир качнулся, звуки стали глухими, как под водой, и чёрная, спасительная пелена накрыла её с головой.
Маша обмякла в коляске, теряя сознание.
- Скорую! Немедленно вызовите скорую! - голос судьи прогремел, как набат.
В зале началась суета. Но Маша, балансируя на зыбкой грани обморока, уже проваливалась в прошлое, туда, где всё только начиналось.
Шесть лет назад осенний ливень обрушился на город внезапно и безжалостно. Ещё пять минут назад солнце лениво пробивалось сквозь тучи, а теперь потоки воды превратили проспект в бурную реку.
Маша, смеясь, пыталась укрыться под крошечным козырьком книжного магазина. Новые замшевые туфли, купленные на первый крупный гонорар за иллюстрации к детской книге, промокли насквозь.
- Ну вот, - пробормотала она, стряхивая капли с волос. - Погода просто мечта.
Она сделала шаг, чтобы обойти особенно глубокую лужу, и в этот момент тонкий каблучок правой туфли с предательским хрустом подломился.
Маша ойкнула и, потеряв равновесие, начала заваливаться назад - прямо в объятия гигантской грязной лужи. Она уже зажмурилась, ожидая холодного удара, но вместо этого почувствовала, как чья-то сильная рука подхватила её под локоть и удержала.
- Осторожнее, - прозвучал над ухом низкий, приятный мужской голос.
Маша открыла глаза. Перед ней стоял высокий незнакомец в идеально скроенном пальто, которое словно не намокало. Капли дождя блестели на тёмных волосах, а в серых глазах плясали смешинки. Над ними раскинулся большой чёрный зонт, и под этим куполом вдруг стало тихо и уютно.
- Ох... спасибо, - выдохнула Маша, чувствуя, как щёки заливает румянец.
- А я вот вижу - каблук, - улыбнулся незнакомец, и улыбка у него была ослепительная, как в рекламе зубной пасты. - Позвольте представиться: меня зовут Артём.
- Маша... Очень приятно. И очень неловко, - она попыталась опереться на сломанный каблук, но нога тут же подвернулась.
- Так, стоп, - решительно сказал Артём. - Так вы далеко не уйдёте. Вам куда?
- Да тут, за угол, на Садовую. Думала, успею добежать.
- Нет, добежать уже не получится, - констатировал он с лёгкой усмешкой. - А вот доковылять под моим чутким руководством - вполне. Позвольте вас проводить.
Он протянул ей руку. От незнакомца пахло дорогим парфюмом, дождём и уверенностью. Маша колебалась всего секунду, затем робко вложила ладонь в его руку.
- Ну, только если вы не преступник, который подкарауливает девушек со сломанными каблуками в дождь, - попыталась пошутить она.
Артём рассмеялся.
- Раскусили. Это мой фирменный метод. Но сегодня, в порядке исключения, просто провожу.
Они медленно двинулись вперёд. Артём бережно поддерживал её, прикрывая от ливня зонтом. Разговор не клеился о чём-то важном, но легко шёл о пустяках: о погоде, плохой обуви и внезапных осенних ливнях.
Обычно немного застенчивая с незнакомцами, рядом с ним Маша ощущала себя удивительно свободно. Артём был обаятелен, остроумен, галантен - словно герой старого советского фильма.
- Вы художница? - спросил он, заметив папку с эскизами, которую Маша прижимала к груди.
- Иллюстратор. В основном детские книги.
- Ого, - его брови удивлённо поползли вверх. - Всегда восхищался людьми, которые создают миры на бумаге. А я живу в мире цифр и формул. Фармацевтика. Скучно, но прибыльно.
У её подъезда он остановился.
- Ну что ж, похоже, миссия по спасению прекрасной незнакомки выполнена.
- Артём, спасибо вам огромное. Вы - мой герой дня, - искренне сказала Маша, глядя на него снизу вверх.
- Это было чересчур просто, чтобы заслужить такое звание. Для полноценного героизма нужен ещё один подвиг. Например, пригласить спасённую принцессу на кофе. Когда туфли будут в порядке, разумеется.
Он протянул визитку:
"Григорьев Артём Сергеевич, менеджер по развитию, ФармГлобал".
- Позвоните. Если, конечно, не боитесь незнакомцев с улицы, - он подмигнул, развернулся и быстро зашагал прочь, растворяясь в серой пелене дождя.
Маша ещё какое-то время стояла у подъезда, прижимая визитку к груди и чувствуя, как глупо и счастливо колотится сердце. Тогда она ещё не знала, что этот обаятельный спаситель станет и её самой большой любовью, и самым горьким разочарованием.
Роман закрутился стремительно, без долгих притирок. Иногда так бывает: увиделись, понравились, и всё завертелось.
Примерно через месяц свиданий Артём объявил:
- Не волнуйся, ты им понравишься. - Он уверенно вёл машину по загородному шоссе. - Главное - будь собой. Они у меня люди простые.
Маша нервно теребила край шёлкового платья. "Простые" - явно было не про родителей Артёма, живших в огромном трёхэтажном особняке в элитном посёлке. Она чувствовала себя самозванкой: девочка из небольшой семьи, едущая на смотрины в замок.
Дом оказался именно таким, как она себе представляла: строгим, величественным и холодным. Их встретила домработница в накрахмаленном фартуке. Родители ждали в гостиной, больше похожей на музейный зал.
Сергей Павлович Григорьев был высоким сухим мужчиной с тяжёлым взглядом и привычкой говорить так, словно отдаёт приказы. Ирина Анатольевна - безупречно ухоженная светская дама: идеально уложенные волосы, нить жемчуга, натянутая улыбка и оценивающий взгляд, будто рентген - просвечивает насквозь и сразу подсчитывает стоимость одежды.
- Мам, пап, знакомьтесь. Это Мария, - лучезарно улыбнулся Артём, обнимая Машу за плечи.
- Здравствуйте, - тихо произнесла она, чувствуя себя школьницей на экзамене.
- Мария, - протянул Сергей Павлович, едва коснувшись её пальцев холодной, как у рыбы, рукой. - Артём много о вас рассказывал. Вы, кажется, рисуете?
- Да. Я художник, иллюстратор. Это у меня наследственное, папа тоже художник.
- Хм. Занятно, - произнёс он таким тоном, будто речь шла о коллекции бабочек.
Ирина Анатольевна улыбнулась шире, но глаза остались холодными.
- Творческая профессия. Она же такая нестабильная. Артём всегда тянулся к богеме. Проходите к столу, ужин остывает.
Разговор за столом превратился для Маши в пытку. Сергей Павлович расспрашивал о родителях, образовании, планах на будущее, и каждый вопрос звучал как выстрел. Ирина Анатольевна изредка вставляла едкие реплики о современных нравах и о том, как важно мужчине иметь надёжный тыл.
- Семья - это ведь не только чувства, деточка, - изящно разрезая осетрину, произнесла она. - Это проект. Инвестиция. Женщина должна быть опорой мужу, создавать уют, а не витать в облаках со своими картинками.
- Мам, Маша очень талантлива, - попытался вступиться Артём. - Её книги издаются большими тиражами.
- Талант - это хорошо, - не унималась Ирина Анатольевна. - Но борщ важнее. Вы умеете готовить борщ?
Маша почувствовала, как щёки вспыхнули.
- Умею.
- Вот и славно. Хоть что-то практичное.
После ужина Сергей Павлович увёл сына в кабинет "обсудить дела", оставив Машу наедине с будущей свекровью.
- Вы ведь понимаете, Марина... - Ирина Анатольевна даже не попыталась запомнить её имя. - Наш Артём - мальчик с большим будущим. Ему нужна достойная партия. Женщина, которая будет соответствовать его статусу и сможет родить здоровых наследников. Вы здоровы? В роду не было... ну, понимаете, каких-нибудь неприятных заболеваний?
Маша растерялась от такой прямоты.
- Я вполне здорова.
- Очень хорошо. Артёму нужна крепкая семья. Он много работает, отдаёт столько сил карьере... Так что будьте уверены: он заслуживает самого лучшего.
Когда они наконец уехали, Маша долго молчала.
- Ну что, - беззаботно спросил Артём. - Я же говорил, они простые.
- Твоя мама считает, что борщ важнее моего таланта, - тихо заметила она.
Артём рассмеялся:
- Ой, да не обращай внимания. Это она по-стариковски, просто переживает за меня. Хотя сама-то борщ варить не умеет, у нас для этого есть прислуга. Вот увидишь, мама тебя ещё полюбит. А вообще главное, что я тебя люблю.
Он взял её руку и поцеловал. В этот момент Маша заставила себя поверить ему. Убедила себя, что холодность его родителей - лишь защитная реакция, что со временем они увидят её настоящую и примут в семью.
Она ещё не понимала: для них она навсегда останется чужой, девочкой "не из их круга", временным увлечением, которое, к их досаде, затянулось.
Свадьба не заставила себя ждать. Для семьи Григорьевых она была почти скромной - по их меркам. Злые языки поговаривали, что родители Артёма просто перестраховываются: мол, зачем устраивать пышное торжество, если сын, скорее всего, скоро наиграется и бросит жену, как надоевшую игрушку.
За фасадом благополучия в их с Артёмом жизни уже тогда появлялись первые трещины. Его любовь напоминала красивую, но холодную клетку. Он восхищался её талантом, пока это не мешало его планам.
- Маш, ну зачем тебе эта богемная тусовка? - говорил он, когда она собиралась на встречу коллег-художников. - Посиди дома со мной. У тебя же есть я.
- Но это моя работа. И друзья.
- Твоя главная работа - быть моей женой.
После первой сорвавшейся беременности он был воплощением заботы: приносил цветы, говорил нежности. Но в глазах читалось не сочувствие, а разочарование - словно она подвела его инвестиции.
После второй неудачи он стал ещё холоднее. Унижения пошли тоньше: при друзьях он мог отпустить шуточку о её "неженском уме" или о том, что её картины милые, но наивные.
Маша всё чаще чувствовала себя одинокой в их огромной стильной квартире, больше похожей на дорогой отель, чем на дом. Она любила его, но её любовь задыхалась без воздуха.
Единственной отдушиной были поездки к отцу на дачу. Степан Валерьевич, талантливый художник и инженер, подолгу жил там, работая над своими проектами. Ночью возвращаться с дачи Маша обожала: пустое шоссе, музыка в колонках, звёзды над головой - её маленькая свобода.
В последнее время отец сильно сдал, особенно после того, как мама Маши умерла через полгода после свадьбы дочери. У него были серьёзные проблемы с сердцем, и Маша старалась навещать его как можно чаще.
Они сидели на веранде старого дома, пили чай с чабрецом, и отец рассказывал о своём новом проекте - сложной конструкции для какого-то моста. В его мастерской, пахнущей деревом и краской, Маша снова чувствовала себя ребёнком, любимой и защищённой.
Артёму эти поездки не нравились.
- Опять к своему отцу? - раздражённо спрашивал он. - У нас же были планы на выходные.
- Артём, папе плохо. Я хочу с ним побыть.
- У него сиделка есть. Ну и пусть вытирает ему слёзы. У тебя вообще-то муж имеется.
В ту роковую ночь она возвращалась особенно уставшей. Разговор с отцом вышел тяжёлым. Степан Валерьевич будто прощался.
- Береги себя, дочка. И не позволяй никому собой помыкать. Рисуй, что бы ни случилось. Твори и будь счастлива.
Мелкий дождь усыпляюще стучал по стеклу. Дворники лениво скользили по лобовому. Маша думала об отце, об Артёме и о пустоте, которая всё шире разрасталась внутри.
Она не сразу заметила, как на дорогу выскочил олень. Освещённое фарами животное замерло. Маша инстинктивно крутанула руль, слишком резко. Машину занесло на мокром асфальте. Секунда невесомости, скрежет металла, треск стекла. Мир перевернулся, затем удар - и звенящая тишина, нарушаемая только стуком капель по искорёженной машине.
Её нашёл дальнобойщик, мужчина лет пятидесяти с добрыми, уставшими глазами. Увидев в свете фар фуры машину в кювете, он остановился. Олег вызвал скорую и до её приезда сидел рядом, держал Машу за руку и что-то шептал.
- Держись, дочка, держись. Всё будет хорошо. Сейчас приедут и помогут.
Маша помнила только его голос и слепящий свет фонарика сквозь пелену боли.
Диагноз прозвучал как приговор: компрессионный перелом позвоночника со смещением, повреждение спинного мозга. Она выжила чудом, но ходить больше не сможет. Скорее всего.
В больнице Артём снова сыграл роль идеального мужа. Его забота была громкой и удушающей. Он охотно раздавал интервью набежавшим журналистам:
- Моя жена - невероятно талантливая художница. Я сделаю всё возможное, мы будем бороться.
Он почти не отходил от палаты, но говорил не с ней, а по телефону - решал вопросы, отдавал распоряжения.
- Не волнуйся, милая, я всё улажу, - говорил он, целуя её в лоб. - Я уже нашёл лучшую частную клинику. Врачи, реабилитация, всё самое современное. Всё для тебя.
Лечащий врач, нейрохирург лет сорока, с умными глазами и руками гения, тщетно пытался достучаться до неё:
- Мария, ваше эмоциональное состояние сейчас не менее важно, чем физическое. Вам нужно бороться.
Но она словно не слышала. Смотрела в потолок и видела только обломки собственной жизни.
Маша перестала говорить. Слова казались бессмысленными. Мир сузился до размеров больничной койки, а будущее - до чёрной дыры.
Артём быстро организовал её перевод в частную клинику с красивым названием "Новая жизнь". Это место походило на санаторий: вежливый персонал, вышколенные улыбки. Там он нанял ей сиделку Инну, женщину лет сорока с тихим голосом и внимательными глазами.
Мария тем временем погружалась всё глубже. Вскоре она стала отказываться от еды, перестала реагировать на попытки заговорить с ней. Она просто существовала: дышала и чувствовала боль каждой клеточкой.
Артём приезжал каждый день, привозил фрукты, которые она не ела, и рассказывал о своих успехах на работе. Его сочувствие было таким же искусственным, как пластиковые цветы в коридоре.
Переломный момент наступил, когда никто его не ждал.
Дверь палаты тихонько приоткрылась, и в щель просунулась маленькая головка с двумя смешными хвостиками.
- Здравствуйте, - пискнул тонкий голосок.
Это была Катя, пятилетняя дочь медсестры Людмилы. Девочка с врождённым пороком сердца ждала сложной операции и почти всю жизнь проводила в больнице.
- Катюша, нельзя, - прошептала из-за двери мама. - Не мешай тёте.
Но девочка уже прошмыгнула внутрь. Она бесстрашно подошла к коляске, в которой сидела Маша, уставившись в окно. Катя смотрела не на коляску, а на неё.
- А почему вы такая грустная? - спросила она прямо.
Маша не ответила. Ей казалось, что говорить она разучилась. Катю это не смутило. Девочка достала из кармашка смятый листок и несколько цветных карандашей.
- Хотите, я вам солнышко нарисую? Чтобы не грустно было.
Она уселась на пол и с серьёзным видом принялась за работу. Яркое жёлтое, кривоватое, но очень жизнерадостное солнце с лучами-веснушками быстро появилось на бумаге.
- Вот, - протянула Катя. - Это вам.
Маша медленно опустила взгляд. В этот момент внутри, в том месте, которое давно превратилось в камень, что-то шевельнулось. Она взяла рисунок. Её пальцы коснулись маленькой тёплой ладошки.
С того дня Катя стала приходить каждый день. Людмила, видя, что дочка каким-то чудом пробила брешь в стене отчаяния Маши, не мешала. Катя рассказывала сказки, показывала рисунки, делилась детскими секретами.
- А вы рисовать умеете? - как-то спросила она. - Мама сказала, вы художница.
Маша молча кивнула.
- А почему не рисуете? У вас же руки работают.
Эта простая детская фраза ударила сильнее всех речей психологов.
"У тебя же есть руки" - отчётливо прозвучало в сознании Марии.
Катя не видела в ней инвалида, не знала всех подробностей. Она просто видела человека, у которого есть руки, чтобы рисовать. Её наивная доброта стала первым лучом в темноте.
Маша не заговорила, но начала слушать. И впервые за месяцы в ней проснулось желание жить.
Инна, её сиделка, оказалась не только внимательной, но и мудрой. Она не лезла с вопросами, не пыталась трясти Машу, а просто делала своё дело и наблюдала. Именно Инна настояла на прогулках в маленьком парке при клинике.
Первый выход стал испытанием. Марии казалось, что все смотрят только на коляску. Она сжималась, мечтая стать невидимой. Через дорогу от парка располагалось небольшое кафе, откуда постоянно тянуло свежей выпечкой и кофе.
Однажды, когда Инна отлучилась за водой, к Машиной коляске подошёл мужчина.
- Сбежали от больничной каши? - спросил он с тёплой улыбкой.
Маша подняла глаза. Мужчина лет тридцати пяти, с добрыми морщинками у глаз и руками, перепачканными чем-то похожим на корицу.
- Я Кирилл, - представился он. - Хозяин вон того заведения. Наблюдаю за вами уже несколько дней. У вас такой задумчивый вид.
Он не смотрел на неё с жалостью. В его взгляде было только спокойное, уважительное участие. Кирилл говорил с ней так, словно они давно знакомы и случайно встретились в парке. И Маша, к своему удивлению, не почувствовала желания спрятаться.
Она едва заметно кивнула.
- Молчите? - Кирилл не смутился. - Понимаю. Иногда слова только мешают. Можно вас чаем угостить? У меня есть потрясающий травяной сбор, снимает стресс и возвращает веру в человечество. Проверено.
Он сбегал в кафе и вернулся с двумя бумажными стаканчиками. Один протянул Маше, второй - вернувшейся Инне.
- Это вам за компанию, - подмигнул он сиделке.
Они втроём сидели и молча пили чай. Было странно и удивительно спокойно.
С тех пор Кирилл подходил к ним каждый день. Он не пытался заставить Машу говорить, а просто присутствовал рядом: рассказывал забавные истории о посетителях, читал вслух отрывки из книг.
- Я тут подумал, - однажды сказал он, присев на корточки перед коляской, чтобы смотреть ей в глаза. - Читать - хорошо. Но у каждого должно быть своё дело. То, что принадлежит только ему.
На следующий день он принёс большой альбом для рисования и набор профессиональных карандашей.
- Не знаю, подойдёт ли, но вдруг.
Маша смотрела на чистые листы. Руки помнили, как это - держать карандаш, выводить линии, оживлять бумагу. Но страх был сильнее: вдруг ничего не получится, вдруг вместе со способностью ходить ушёл и талант.
Она отрицательно покачала головой.
Кирилл не расстроился:
- Ладно. Пусть пока полежат.
Через неделю он пришёл снова, уже с коробкой. Внутри был планшет для цифрового рисования и стилус. Он подключил устройство, открыл программу.
- Смотри. Здесь не нужно давить на карандаш. Лёгкое касание - и линия. Не понравилось - стерла, никто и не узнает. Только ты и чистый экран.
Он вложил стилус в её руку. Пальцы Кирилла были тёплые и сильные. Он смотрел ей прямо в глаза, и в этом взгляде не было ни капли сомнения.
- Твои руки двигаются. Значит, ещё не всё потеряно. Давай, соберись. Ну что ты раскисла?
Маша ему поверила, хоть и виду не подала.
В ту ночь, когда Инна уснула, Маша включила планшет. Первый штрих вышел неуверенным и кривым, потом второй, третий. Сначала это были каракули боли - чёрные, рваные линии, выплёскивающие отчаяние. Она рисовала часами.
Под утро из хаоса вдруг проступил контур маленького, упрямого подснежника, пробивающегося сквозь слой чёрного снега.
Воодушевившись, Маша стала рисовать каждый день. Сначала эскизы, потом полноценные, яркие, живые работы. Она рисовала Катю, Кирилла с его доброй улыбкой. Рисование вернуло ей голос, пока ещё беззвучный. Она снова была художницей, которой хотелось творить.
Инна тем временем превратилась не просто в сиделку, а в глаза и уши Маши. Незаметная для всех, она внимательно наблюдала и много чего замечала.
Артём продолжал играть роль заботливого мужа, но всё чаще срывался.
- Что за ерунда? - брезгливо спросил он однажды, увидев планшет. - Опять за свои картинки взялась? Тебе о здоровье думать надо, а не в облаках летать.
Маша промолчала, только крепче сжав стилус.
Однажды вечером, думая, что жена спит, Артём разговаривал по телефону в коридоре. Инна, проходя мимо, невольно услышала.
- Да, Валерия, всё по плану. Нет, она ничего не соображает. Полный аут. Главное - чтобы признали недееспособной. Тогда я смогу распоряжаться всем. Да, с поставками тоже разберёмся. Белов уже подготовил документы на откат. Потерпи, котёнок. Скоро будем вместе. И очень богаты.
На следующий день, поправляя Маше подушку, Инна тихо сказала:
- Ваш муж вам не союзник. Будьте очень осторожны.
Маша посмотрела на неё. В глазах сиделки она увидела не просто сочувствие, а искреннее беспокойство. В тот момент Мария поняла: она не одна. Рядом есть люди, которые действительно за неё.
Через неделю пришла страшная весть: умер отец. Сердце не выдержало.
Маша плакала беззвучно. Ушёл последний человек, любивший её безусловно.
Артём организовал похороны. Был образцом сочувствующего зятя, принимал соболезнования с видом "убитого горем".
Через две недели их вызвали к нотариусу на оглашение завещания. Артём поехал вместе с женой, уверенный, что теперь всё имущество тестя - дача и счета - окажется, по сути, в его распоряжении.
Пожилой нотариус в очках откашлялся и начал читать.
Степан Валерьевич оставлял всё имущество единственной дочери, но с условиями.
- Первое, - читал нотариус. - Семейная дача в посёлке вместе с мастерской и всем её содержимым не может быть продана или отчуждена в течение пяти лет со дня моей смерти.
Второе: доступ к основной части денежных средств на моих счетах моя дочь получает только после завершения и предъявления экспертной комиссии серии художественных работ под названием "Свет внутри".
В кабинете повисла тяжёлая пауза. Артём смотрел на нотариуса, не веря своим ушам.
- Это что вообще значит? Какой ещё художественный проект? - сорвался он. - Это бред.
- Такова воля усопшего, - спокойно ответил нотариус. - Ваш тесть был предусмотрительным человеком. К завещанию приложено подробное описание концепции проекта. Он верил в талант дочери.
Как только они вышли из конторы, маска с Артёма слетела.
- Это фарс! - заорал он, забыв, что Инна катит коляску рядом. - Твой отец сошёл с ума. "Серия работ"... Да ты ложку в руках толком держать не можешь! Мы должны это оспорить немедленно. Ты подашь в суд, заявишь, что он был не в себе.
Маша смотрела на перекошенное злостью лицо мужа и впервые за долгое время почувствовала не страх и не боль, а холодную ясную ярость. Отец всё понял. Всё предвидел. И завещание стало не просто последней волей, а защитой, шансом и оружием.
Следующая часть рассказа: