Поляки появились на берегах Каспия еще в конце XVII века – тогда это были миссионеры, иезуитские монахи. В XIX веке Российская империя ссылала в Азербайджан поляков-оппозиционеров. А в эпоху нефтяного бума здесь появились инженеры, коммерсанты, учителя, военные, архитекторы… Они оставили в городе заметный и очень красивый след.
В 1846 году горный инженер Семенов пробурил скважину в поселке Биби-Эйбат близ Баку. Это событие ознаменовало начало нефтяного бума в уездном городке Шемахинской губернии. На стыке XIX и XX столетий неторопливому маленькому Баку суждено было стремительно превратиться в большой губернский город. Требовались не только руки, но и мозги, вкус и высокая квалификация.
Вскоре население Баку утроилось: за счастьем сюда хлынули эмигранты. Их национальный и конфессиональный состав представлял собой весьма пеструю картину. По соседству с соборной мечетью появились православный храм, католический костел, лютеранская кирха, григорианская церковь и еврейская синагога.
Польские врачи, коммерсанты, военные, учителя вносили свой вклад в развитие города. Инженеры Павел Потоцкий и Витольд Згленицкий разработали способ добычи черного золота с морского дна. За пределами средневековой крепости Ичери шехер, окруженной двойным рядом зубчатых стен, на берегу Каспия быстро вырастал новый мегаполис. Специалисты подчеркивают, что таких темпов роста, как в Баку, в те годы не знал ни один город. Бурное строительство жилых домов, караван-сараев, банков, торговых домов, складов, пристаней, доков, нефтеперегонных заводов поистине впечатляло. И если Петербург некогда создавался итальянцами и французами, то придать Баку европейского лоска предстояло немцам и полякам. Значительное архитектурное наследие оставили городу четыре польских зодчих.
ПАТРИОТ
28-летний Евгений Яковлевич Скибинский, получив в 1886 году диплом архитектора-художника в Санкт-Петербургской академии художеств, приехал в Баку, возможно, движимый патриотическими чувствами. По сути дела, он возвращался домой, в город своего детства.
Будущий архитектор родился в Шемахе в семье коллежского советника (полковника) Якова Константиновича Скибинского. После страшного землетрясения 1859 года семейство перебралось в Баку, где полковник получил место старшего чиновника по особым поручениям в канцелярии губернатора. Евгения еще студентом привлекли к работе над проектом Тифлисского железнодорожного вокзала, грандиозного здания в мавританском стиле, богато украшенного орнаментом и вполне достойного любой европейской столицы.
Служа в должности техника Бакинской городской управы, Скибинский много строит, преимущественно жилье для разбогатевших горожан, чиновников, а также торговые лавки для купцов. Он предпочитал классические формы – подобных проектов в портфолио Скибинского наберется более двух сотен. Но одна работа станет самой большой творческой удачей. В 1899 году «мучной король» Ага Бала Гулиев заказал польскому архитектору проект особняка на Персидской улице. Мальчиком Гулиев на пристанях торговал кутабами, что пекла его мать, а когда вырос, стал владельцем мукомольных и рисоочистительных заводов и магазина в Ставрополе. Нувориш много ездил в Европу, однако насмотренность лишь укрепила путешественника в мысли, что, чем подражать Западу, лучше воспевать свое. Резиденцию Гулиева Скибинский создал под непосредственным влиянием архитектуры Ширваншахов, местных традиций древнего зодчества с системой сталактитов, подковообразных резных арок над дверями, застекленным эркером – шушебендом.
К концу XIX столетия в Баку потянулись и стали востребованными молодые архитекторы, что отчасти и подвигнуло далеко не юного по тогдашним представлениям Скибинского уйти на покой. Евгений Яковлевич оставил городскую службу и посвятил себя воспитанию будущего поколения – преподавательской деятельности на строительном отделении Бакинского среднего механико-строительного технического училища.
КАВКАЗСКИЙ РАСТРЕЛЛИ
Польский дворянин Юзеф Викентьевич Гославский (1865–1904) безусловно соответствовал полученному прозвищу. Выпускник Петербургского института гражданских инженеров имени Николая I внес ощутимый вклад в создание образа расцветающего Баку, нового восточноевропейского нефтяного мегаполиса.
Молодого специалиста по рекомендации царя Александра III командировали сюда из столицы империи для воплощения в жизнь проекта православного храма, составленного академиком архитектуры Робертом Марфельдом (к слову сказать, сыном главного врача Каспийского флотского экипажа). Молодому шляхтичу предстояло довести до конца строительство величественного собора, освященного во имя Александра Невского. Проект, отчасти напоминавший московский храм Василия Блаженного, был более чем ответственный: его лично курировал царь. Бакинцы назвали храм «Гызыл килься» – «Золоченая церковь»; между прочим, сооружалась она на их же средства, причем из 200 тысяч российских рублей, пожертвованных на собор, 150 тысяч внесли мусульмане. К сожалению, в 1936 году храм был взорван.
С 1892 года Гославский – городской архитектор Баку. Жить ему оставалось всего 12 лет, но он проживет их с максимальной творческой интенсивностью, выстроив дюжину зданий и создав множество проектов. Профессионал столичной выучки с европейским вкусом, он верно уловил интонацию времени и достойно ответил ожиданиям, нарядив скромный провинциальный город, доселе едва знакомый с классическим каноном, в блистательные одежды ордерной системы. Именно творениями Юзефа Гославского сформировалось лицо парадного Баку, можно сказать, его витрина. Доминантой центральной городской магистрали Истиглалият (бывшей Николаевской улицы) и теперь остается башня городской Думы, снабженная всем подобающим барокко набором элементов, рустовкой, тонкими пилястрами, валютами и раскрепованными фронтонами. При проектировании здания архитектор не жалел творческой энергии, а город проявлял завидную щедрость в ассигнованиях. Жаль, творения своего зодчий так и не увидел, умерев до окончания строительства.
Гославский был весьма многогранен в своем творчестве, ему одинаково хорошо удавались как грандиозные имперские замыслы, так и камерные миниатюры. Архитектор с легкостью манипулировал готическими и ренессансными элементами, что, впрочем, не означает, что он как перчатки менял стилистику от проекта к проекту. Он так много построил в Баку, что его работу впору сравнить с деятельностью целого проектного института. Среди его творений и здание Женской мусульманской школы все на той же Николаевской. Тогдашняя пресса назвала ее одним из самых красивых строений города, в котором «отсутствие излишних затей весьма выгодно замещено простотой и гармоничностью всех частей его». Не сильно увлекаясь восточной экзотикой, Гославский сумел подчеркнуть тонкость и пластику национального зодчества. Надо признать, именно благодаря его созданиям тонкое вкрапление восточных мотивов в классическую основу стало особенностью архитектурного лица Баку.
Проект и постройка женской школы были санкционированы нефтепромышленником Гаджи Зейналабдином Тагиевым, патроном и главным заказчиком Гославского. Сын неграмотного башмачника, он стал миллионером и щедрым меценатом. Духовенство сперва возражало против открытия первой школы для девушек – единственного подобного учебного заведения европейского толка не только в Азербайджане, но и во всем мусульманском мире. Но Тагиев не пожалел средств, вложил 300 тысяч рублей в строительство и дал 35 девочкам из бедных семей возможность учиться бесплатно. Первым выпускницам меценат подарил по экземпляру Корана на азербайджанском языке.
Гославский также построил для семьи нефтепромышленника дачу в поселке Мардакан и дом в центре Баку. Последний бакинцы совершенно справедливо окрестили дворцом: строение с парой внутренних дворов занимало целый квартал на Горчаковской улице. Гославский, точно не желая замечать новомодного стиля модерн, гнул ренессансную линию, разграфив фасады обильным рустом, достойным тосканских палаццо, отметил их богатой пластикой колоннад и пышных карнизов. Как и его заказчик, в юности работавший каменотесом, архитектор тонко чувствовал возможности местного известняка. Дошедшие до нас интерьеры дома Тагиева, где теперь размещается Музей истории Азербайджана, свидетельствуют: Гославский знал толк не только в работе с архитектурной формой, но и в украшении парадных и жилых интерьеров. Резиденция Тагиева, его щедрый дар любимой жене Соне Араблинской, насчитывала добрую сотню комнат и залов с дубовым паркетом, дверями из лимонного дерева, обоями из натуральной кожи и венецианскими витражами. Золотой потолок Восточной залы роскошью сражал гостей наповал – именно на такой эффект, вероятно, и рассчитывал хозяин, выделивший на его отделку четыре килограмма благородного металла.
Гославский сгорел в 39 лет: чахотку он подхватил еще в Санкт-Петербурге, фанатичное же отношение к работе не способствовало здоровью. Предчувствуя конец, Гославский отправил жену и детей в Польшу.
ЖИЗНЬ УДАЛАСЬ
Казимира Бруновича Скуревича (1866–1950) в Баку занесло в 1896 году тем же ветром, что и его однокашника Юзефа Гославского пятью годами ранее. Собственно, Юзеф Викентьевич, тогда уже городской архитектор, и пригласил молодого земляка, поспособствовав получению им места участкового архитектора в городской управе. После смерти покровителя Скуревичу доведется завершать строительство и отделку его «лебединой песни», здания городской Думы, заложенного 18 мая 1900 года.
На берегах Каспия, где Скуревич проведет 12 лет, его карьера получила удачный старт. Счастливое продолжение она нашла на исторической родине, не меньше оценившей его талант. Глядя на линию судьбы Скуревича, можно с уверенностью утверждать: жизнь удалась! В Польше Казимир Брунович станет автором здания польского Сейма, реставратором варшавского Королевского замка и краковского Вавеля.
Но это все потом. Пока же, прибыв с холодных берегов Невы в бурно строящийся Баку, о котором ходили легенды как о городе несметных богатств, поляк немедленно подпал под очарование местных архитектурных форм XV–XVI веков. Великолепные пропорции мечетей, орнаменты, четырехъярусные пояса сталактитов, сочная прорисовка деталей, да и сама виртуозная обработка мягкого известняка просто не могли не привлечь пытливого глаза. Скуревич стал патриотом бакинского архитектурного феномена и с жаром бросился пропагандировать его среди коллег, выступая в столичной прессе. В журнале «Зодчий» он писал, имея в виду Дворец Ширваншахов: «Подобного архитектурного ансамбля нет во всей Российской империи, и даже Бахчисарайский дворец бледнеет перед ним».
Государственными и частными заказами Скуревич обделен не был. Первым из них стал реализованный в 1896–1898 годах проект пассажа Тагиева на Ольгинской улице. Молодой архитектор, строя торговое здание, поддался пассеистическим настроениям и прибегнул к ордерной системе, причем интерпретировал классику, пожалуй, точнее своего коллеги Гославского. Крупное членение фасадов с линией полуциркульных арочных окон и портик ионических колонн добавили магазину внушительности, выделив его во всем квартале. Кстати, пассаж Тагиева стал одним из первых в Баку сооружений, где в перекрытиях широко использовался железобетон.
Завершив этот проект, Скуревич приступил к строительству на бывшей Персидской улице конторы Ротшильда, далеко не последнего человека в бакинском нефтяном бизнесе. Явно желая продемонстрировать городу, миру и просвещенному заказчику умение работать «в стилях», Казимир Брунович на сей раз обращается к строгой и сдержанной героической романике. Трехэтажная контора фасадами и четким оконным ритмом протянулась на две улицы, особенно мощно маркирован угловой объем. Подведение дуг арочных проемов лоджий намеренно не завершено. Кладка стен из блоков аглая с вертикальными швами между ними ведет собственную художественную тему.
Объектом внимания городской управы Баку тем временем становится приморская береговая линия: тогда она была весьма неблагоустроенна, но именно здесь располагалась новая резиденция губернатора. Казимир Скуревич представил на суд комиссии проект набережной, благосклонно принятый властями. Для транспорта вдоль берега он предлагал проложить улицу шириной 20 метров, а пространство между берегом и проспектом Александра II (нынешний проспект Нефтяников) засыпать грунтом, пригодным для посадки деревьев и разбивки цветников. Над детальным планом озеленения Скуревич работал совместно с садоводом Васильевым. Таким образом, была заложена основа великолепного приморского бульвара, впоследствии продолженного на всю длину жилых кварталов. Сегодня это излюбленное место прогулок бакинцев.
Возможно, польский зодчий еще задержался бы в Азербайджане и возвел немало прекрасных зданий, но как личность многогранная Скуревич оказался замешан в революционных событиях 1905 года. Ему угрожала каторга, и он вынужден был бежать в Варшаву, где профессионально оказался более чем востребован.
НАРАСХВАТ
Траектория судьбы Юзефа (Иосифа) Касперовича Плошко (1867–1931) не отличается оригинальностью по сравнению с другими нашими героями. В Баку он оказался почти после студенческой скамьи: учился в Императорской академии художеств, затем в петербургском Институте гражданских инженеров, распределился в Киев, но через пару лет все тот же Гославский, щедрая душа, переманил соотечественника на Кавказ. Баку встретил уроженца польской губернии, как водится, со всей теплотой гостеприимства. В лице азербайджанских нефтепромышленников-мультимиллионеров Нагиева, Мухтарова, Амирасланова и других Плошко нашел щедрых меценатов и заказчиков.
Дебют архитектора оказался более чем блестящим. Миллионер Ага Муса Нагиев решил построить большой дом в память о сыне Исмаиле, умершем от скоротечной чахотки, и отдал его Плошко. В 1908 году на Николаевской улице (Истиглалият, 4) началось строительство «Исмаилии» – великолепного палаццо в венецианском стиле. Нагиев остался работой доволен и сделал Юзефа Плошко своим «придворным» зодчим – как теперь выразились бы, раскрутил его.
Плошко, к тому моменту уже ставший городским архитектором, буквально переходил из рук в руки новоиспеченных нефтяных магнатов, ни в чем не знавших меры. Муртуза Мухтаров пожелал блеснуть перед всем Баку, подарив жене Елизавете готический дворец. Сказано – сделано. Плошко понадобился год, чтобы построить высокую башню с полным набором готических элементов – валют, аркбутанов, контрфорсов, лоджий, краббов, тончайших колонн, – увенчанную фигурой опирающегося на меч польского рыцаря. Люди специально приходили на Персидскую улицу полюбоваться этим чудом.
В списке зданий и проектов, составленных Плошко для Нагиева (говорят, таких насчитывается 98), был и четырехэтажный доходный дом на Телефонной улице (ныне – улица 28 Мая). В этой постройке 1910 года архитектор выразил весь свой восторг перед изысканной пластикой модерна, его текучими плавными линиями, хитросплетениями декоративных узоров. Как и на других домах Нагиева, на здании имеется вензель МН, вокруг которого изображено сено: богач никогда не забывал, что происходил из семьи торговца сеном.
Плошко постоянно удивлял своей творческой многогранностью. Казалось, ему подвластен любой стиль. В 1910 году архитектор строит мечеть Гаджи Султан-Али на углу Персидской улицы. В ее канонических мусульманских формах легко читаются мотивы все того же модерна. Последней дореволюционной работой Плошко стал отель «Новая Европа», также принадлежавший Мусе Нагиеву: это шестиэтажное здание на Горчаковской улице (ныне – Тагиева, 13) стало уже предвестником конструктивизма.
После 1917 года поляк остался в Баку. Стараясь вписаться в новую реальность, он проектировал города-сады на Абшероне. Однако в 1925 году он все-таки уехал в Варшаву, а оттуда – во Францию, где и скончался.
Читайте еще:
О творении архитектора Юзефа Гославского – доме Ашурбековых
Об архитекторе, построившем Баку ХХ века, – Микаиле Усейнове
Текст: Евгения Гершкович
Фото: Из архива кинофотодокументов Азербайджана, Из личных архивов Шамиля Фатуллаева, Бехруза Хусейнли, Ирины Трофимовой