Мы не виделись лет десять, а он совсем не изменился. Я уже дважды колола ботокс «фулл фейс», купила квартиру, продала квартиру, купила другую, поменяла профессию, а еще взяла щенка из приюта, и сейчас он весит больше, чем моя семилетняя дочка. Да, у меня родилась дочь. А у него до сих пор ни одной морщины, вот только лицо немного грустное.
— Ну ты даешь, конечно! Когда же мы последний раз пересекались?
Он смешно щурит глаза, задумываясь. Или это полуденное солнце бьет ему прямо в лицо? Жарко.
— И сам уже не помню. — И, оглядывая меня с ног до головы, подмигивает: — Олеговна, я б с тобой снова замутил, но ты вроде замужем.
Я поддразниваю его в ответ:
— А все, думать надо было на первом курсе.
Мы с ним тогда встречались недолго. Потом тусовались в одной компании, а сразу после института почти одновременно завели семьи и дружили уже вчетвером. А развелись тоже, кажется, в один год. Потом я вышла замуж во второй раз, мы пару лет не пересекались, а потом он… Стоп! Я смотрю на него во все глаза.
— Так мы с тобой и не виделись с тех пор?
— С тех пор, как — что? — все еще шутливым тоном переспрашивает он.
— Слушай, ты только не подумай чего-то. Но можно я тебя обниму?
Серега как будто только этого и ждал. Делает шаг навстречу и сгребает меня в объятия. Я зажмуриваюсь и слышу, как жужжит где-то за его плечом пчела. Становится грустно. Я спрашиваю:
— Ну, как ты?
— Да нормально все. Детей вот учу.
— У тебя разве есть дети?
— Своих нет, но в последнее время все больше подростков приходит. — У него тоже портится настроение. — Иногда, конечно, тяжело с ними.
— Скучаешь по прошлой жизни?
Он хмыкает в ответ. Я понимаю, что сморозила глупость.
— Скорее, не думал, что педагогическое образование мне еще пригодится. Ну ладно, давай, что ли, пройдемся?
Он берет меня под локоть, и мы молча идем по тропинке, вытоптанной посреди поля. Так странно встретить Серегу здесь, в деревне. Я изнываю от жары, но ему, наверное, еще хуже: праздничный темно-серый костюм по сравнению с моим белым, в воланах, сарафаном выглядит громоздко и неуместно. Мы почти не разговариваем.
А потом дорога упирается в широкий ручей. И Серега говорит мне:
— Давай, прыгай!
— Ты с ума сошел? Ты же знаешь, какая я неспортивная. Он, мне кажется, глубокий, и вода ледяная.
— Давай вместе? — Тянет руку.
— Нет. Ну уж нет. Пойдем назад?
— Мне надо домой. — Он показывает на ту сторону ручья, где за деревьями видятся какие-то деревенские постройки. — Там, чуть дальше по течению, есть мост. Я тебя буду ждать.
И он прыгает. Проваливается в воду, но быстро выбирается на берег. Оборачивается и успокаивающе машет мне рукой. А потом я вижу, как его облепленная мокрой тканью спина скрывается в зелени на том берегу.
Сутки спустя я попадаю в больницу, — точнее, прихожу. Вроде бы обычное расстройство желудка несколько дней подряд, но когда попыталась ощупать себе живот, как советовала инструкция в интернете, потеряла сознание. Врач в приемном отделении успокаивает: «Скорее всего, ничего страшного, но на всякий случай оставим вас на ночь. Не дай бог, какой-то атипичный аппендицит».
Вечером его сменяет другой доктор, и меня срочно оперируют. Разрыв кисты, кровь в брюшной полости. Да, должна быть адская боль, но я месяц на обезболивающих после другого вмешательства и, видимо, поэтому ничего не почувствовала. В рубашке родилась, —говорят доктора.
Год спустя он мне снова снится. Мы сидим в какой-то темной большой палатке. И Серега без всяких приветствий предлагает:
— А давай-ка я тебя обниму?
И сжимает меня так, что дышать становится больно. Это длится долго, может, минуту или две, а потом я просыпаюсь. Утром я звоню маме — она у меня набожная. Прошу:
— Поставь ему свечку.
— А ты на УЗИ, что ли, сходи.
А со здоровьем все нормально. Через месяц-два странный сон почти забывается.
Но я живу настороженно — с ощущением, будто что-то может случиться.
Приходит лето, жара. Однажды по пути на работу я выхожу из автобуса и через сто метров обнаруживаю, что не могу дышать. Вдыхаю-вдыхаю-вдыхаю, легкие раздуты до предела, а воздуха нет. Темнеет в глазах, и я почти теряю сознание — оседаю на бордюр и сижу пару минут, пока не становится лучше. За оставшиеся пятьсот метров приступ удушья повторяется дважды. Иду к терапевту, сдаю общий анализ крови — все вроде бы в норме. Чуть повышенное сердцебиение. Ночью плохо сплю, почему-то плачу. Потом вроде бы отпускает. Наверное, просто устала.
Через три дня, поднявшись на второй этаж, снова падаю в обморок. Опять иду в больницу. Кардиолог слушает, делает ЭКГ и на всякий случай направляет на УЗИ сердца. Немного понижено давление и чуть высоковат пульс, а в целом все хорошо. Но на душе неспокойно. Вдруг Серега не просто так мне опять снился?
На еще одном УЗИ уже третий врач смотрит сердце, вены — все опять в норме. Спрашивает, почему пришла. Смотрит еще раз. Потом еще. «Так, стойте. А что у вас с легкими?» — «Никаких проблем, — отвечаю я. — Ковид год назад, без последствий».
Хмыкает. Немного повышено давление в малом круге кровообращения.
— Что это значит? — спрашиваю я.
— Говорю же, проблемы с легкими. При ковиде, тромбозе. Мы с вами уже вены проверили, все идеально, но давайте еще раз. И щитовидку. — Все и правда в норме. — Хм. Ну не может же у вас быть ТЭЛА? — Из интернета я уже знаю про этот диагноз — тромбоэмболию легочных артерий — это когда тромбы летят в легкие и перекрывают там собой сосуды. Ткани без кровоснабжения умирают. Как и человек. — А сколько вы так ходите, —неделю? Да, ерунда, конечно, быть не может.
Я звоню другому кардиологу, знакомой. Она говорит:
— Ты д-димер сдавала? — Про него я тоже уже знаю. Белок, который выделяет организм после того, как в нем образовался тромб.
— Да я же вам говорю: вены проверили. И я так неделю хожу. Столько с ТЭЛА не живут.
— А ты все равно сдай, — отвечает она.
Вечером следующего дня мы идем с дочкой в магазин за мороженым, и я, взяв в руки килограммовый брикет, снова начинаю задыхаться, темнеет в глазах. Тася забирает у меня пакет, и мы медленно, с частыми остановками пыхтим до дома. Побаливает спина.
Ночью приходит анализ: д-димер превышен в восемь раз. Выпиваю снотворное и ложусь спать, ничего не говоря мужу и дочке. Это, конечно, идиотский поступок, но я просто хочу еще одну ночь провести дома.
На следующий день муж везет меня в больницу. Жду два часа в приемнике, болтая с санитарками. Потом выходит врач. Недоуменно смотрит: я как никогда хорошо себя чувствую. Объясняю, в чем дело. Он смеется: с ТЭЛА столько не живут. Меряет давление — идеальное, пульс и сердце тоже в норме. Смотрит анализы. «Ладно, давайте сделаем КТ с контрастом».
Контраст на вкус как чернила. Когда растекается по венам, они горят изнутри. Рентгенолог, который делает КТ, похоронно серьезен. Я пытаюсь шутить.
— Вот отвалятся у вас от контраста почки, сразу станет не смешно, — недовольно бормочет он.
За дверью кабинета КТ меня ждет кардиолог из приемного отделения с таким же похоронным лицом. Тромбы, много, оба легких, средние ветви, больше недели.
— А у вас спина не болела?
— Со вчерашнего дня, а что?
— Некроз легких, нижние доли. Ткань там отмерла.
— Но она же восстановится?
Он молчит. Потом добавляет:
— Срочно в реанимацию, эти сутки решающие.
Начинается суета. У меня забирают телефон и, раздетую догола, прикрыв простыней, везут на каталке в палату.
Там жарко, большая комната залита светом — здесь много окон. Мне не разрешают вставать, но я все равно каждые полчаса бегаю то в туалет (вход в него прямо из палаты), то попить. Бабушки с соседних кроватей просят принести воды. Из девяти человек я тут одна на ногах. Когда кто-то заглядывает в палату — то рентгенолог, то молоденькая узистка, — на меня показывают пальцем и говорят вполголоса: «Глядите, у нас тут ходячая тромбоэмболия».
Наконец дежурная врач — на вид совсем юная — рычит, что если я еще раз встану, то меня привяжут к кровати. Затихаю и пытаюсь лежать смирно. Слева — восьмидесятилетняя баба Катя, вся, как египетская мумия, замотанная в бинты и катетеры, рассказывает мне, что лежит здесь уже полтора месяца. После операции на брюшной полости пошли осложнения: теперь у нее и с сердцем проблемы, и швы не заживают. Справа безымянная бабушка болтает сама с собой без умолку. Ей кажется, что она еще маленькая и находится в детском саду. Говорит, что скоро ее заберут родители.
Мне вспоминаются чьи-то слова о том, что в морг из реанимации спускают на лифте, а потом везут по подземным коридорам. Областная больница у нас огромная. Мне не страшно, чувствую только животную тоску —будто бетонную плиту положили на грудь.
В девять вечера — еще светло — я вскидываюсь на кровати и зову перепуганную докторицу. Сообщаю, что мне срочно нужен телефон: в суете последней недели я совсем забыла продлить страховку на ипотеку, надо сказать мужу. Она облегченно выдыхает. Ипотечники, говорит, у нас лучше выживают, так что с непродленной страховкой у вас вообще отличные шансы.
Ночью не могу заснуть. Все время хочется пить, а в ушах отчаянно колотится сердце. Даже слышу все приглушенно. Может быть, это после контраста?
Вдруг биение в ушах смолкает. Я вижу себя чуть сверху: как лежу на боку в позе эмбриона. Изголовье кровати максимально поднято, мне так было легче дышать. Нет мыслей, тревоги, только ощущение безмерного счастья. Есть такое слово — благодать. Так хорошо, что невозможно это описать словами. Напротив меня — раскрытая настежь дверь, в проеме которой видны сидящие за столом постовая медсестра и врач. И еще какая-то девушка в униформе. Врач говорит о том, что читает сейчас «Собор Парижской Богоматери» и он ужасно скучный. Странно, разговор я слышу, а свои мысли — нет. В приглушенном свете прямо на краю моей кровати виднеются два силуэта, две тени. Они бесцветные, я не вижу лиц, но безошибочно узнаю. Они сидят спиной ко мне, и сквозь них проглядывает фигура лежащей на соседней кровати бабы Кати.
Бабушка Аня — точнее прабабушка, которая нянчила меня, пока родители пропадали на работах, — умерла, когда мне было десять. Она сидит сейчас рядом со мной прямо, только линия плеч покатая, чуть сгорбленная, как я и помню. А Серега — полубоком, в профиль к окну. Поза расслабленная, — не удивлюсь, если он болтает сейчас ногой. Он умер лет девять назад, в свои тридцать, на операционном столе. Его хоронили в том самом плотном сером костюме, в котором он приходил в моем первом сне. Кажется, на его похороны я приезжала уже беременная. Или нет? Стоп, дочка! Ее маленькое расстроенное личико у меня перед глазами: врач сегодня сообщал плохой диагноз прямо при ней и муже. Воспоминание о дочери вырывает меня из состояния блаженства, я падаю со своего наблюдательного поста под потолком и вдруг снова оказываюсь на кровати. Баба Катя спит, похрапывая, на соседней кровати. Сердце больше не бьется в ушах, мне не хочется пить. Я вообще чувствую себя хорошо.
Через какое-то время приходит врач и радостно говорит: «Д-димер упал почти в три раза, терапия действует. Если так и дальше пойдет, после утреннего обхода переведем тебя в палату. Повезло же тебе!»
До утра еще два врача приходят на меня посмотреть. Мне уже сказали, что тромбы образовались как побочка от лекарства — обычных гормональных таблеток, которые я принимаю уже несколько лет. И, скорее всего, в брюшной полости, поэтому их и не было видно на УЗИ сосудов. При ТЭЛА же они чаще всего поступают в легкие из вен на ногах. Редкий случай, мало кто выживает. И я бы, наверное, тоже не выжила, если бы не подняла тревогу, думая все время о том сне.
Потом, уже полностью восстановившись, я рассказала эту историю одному воцерковленному человеку. Про сон, Серегу и видение в больнице. А он засмеялся и сказал:
— Ангел-хранитель никогда не придет к тебе, сверкая нимбом и свежевычищенными перьями. Он — или они — примут тот образ, который ты наверняка узнаешь.
Посвящается моему однокурснику,
Медведеву Сергею
p.s. Все мои рассказы собраны в сборнике «Маячки»: он представлен в электронном и аудиоформате, а также в виде классической, "бумажной" книги (смотрите также здесь).