Цветок счастья, привитый к лезвию печали
Солнце мигнуло из-за тучи пару раз и скрылось в сизой мгле раннего декабрьского вечера. Беззаботные снежинки порхали в воздухе и незаметно превращались в хлопья. Две кряквы прилетели подкормиться на полынью, которую Андрей взглядом вытопил во льду, чтобы рыбёшки могли дышать, а птицы – утолять голод и жажду.
Морозный вечер и горячее сердце
Они стояли у реки, рука в руке, не в силах пошевелиться, заворожённые красотой мира и друг другом. Его неспешные мысли вливались в её сознание тихим журчанием, приятно щекоча извилины. Андрей Андреевич как заведённый сыпал любовными фразами и цветными пятнами радости, не в силах остановить этот праздничный салют в её честь.
Марья ткнулась в его плечо лбом и шлёпнула по спине.
– Не увлекайся, капитан, – предостерегла она его. – Осторожнее с дозировкой. У меня страшная аллергия на высокие концентрации любовных воздыханий.
– С каких это пор тебе перестали нравиться комплименты? – удивился он.
– С тех самых. Когда Романов снаряжал меня на штурм “Морганы”, то без умолку пел в уши любовные арии и рулады. А потом этот дирижёр с треском провалился под сцену. Подлое предательство под аккомпанемент серенад – это уже перебор.
– Марья, ты – бессменный чемпион мира по доверчивости, – вздохнул Андрей. – Тебе хоть кол на голове теши, хоть на твоих глазах шашни крути с целым гаремом баб, ты отмахнёшься, если речь о Романове, конечно.
– Было да прошло. Теперь я обладатель титула «Мисс непробиваемый скепсис». даже если речь заходит не только о Романове. Ну а он для меня и подавно перестал существовать. Дрянной человечишко, что с него взять?
Андрей бросил на Марью цепкий, изучающий взгляд, а затем его лицо вновь озарилось безудержным сиянием.
– Не хотел переключать тебя на больное, будить старых ос. Просто, понимаешь, во мне сейчас – апрель! Всё внутри лучезарит и распирает от счастья, брусничка моя! Так и хочется носить тебя на руках и подбрасывать до самых облаков! Наполнен до краёв, ведь ты рядом!
Марья засмеялась, и её дыхание превратилось в облачко пара в холодном воздухе.
– Там, наверху, знаешь ли, ещё морознее. Потребуется дополнительная шуба, а она, между прочим, катастрофически ухудшит аэродинамику. Но, чтобы тебя порадовать, Огнюшкин, я готова на подвиг.
– Подловила! От любви я становлюсь круглым дураком, и это прекрасно! Не буду я тебя подбрасывать, дождусь весны ясной да лета красного, – ликующим голосом прокричал Огнев и, стремительно схватив жену, закружил её, визжащую, по заснеженному берегу, пока оба с хохотом не рухнули в пушистый сугроб.
Марья немедленно и с большим энтузиазмом намылила ему щёки снегом до благородного кирпичного румянца, а он её за это поцеловал и сказал:
– Ты ж моя милая.
Детские обиды матёрого академика
Когда они вернулись, осыпанные снегом с ног до головы, у крыльца их ждала заплаканная Веселина. Марья подлетела к ней на всех парах и схватила за плечи:
– Антоний?
Дочь кивнула, всхлипнув.
– Как в воду канул?
– Угу.
– Туда ему и дорога! – в сердцах выпалила Марья и, обняв дочь за плечи, повела её в дом, стряхивая с белокурых локонов снег, как с одуванчика пух.
За горячими грибными пельменями и смородиновым чаем с пышками все трое молчали, хоть мысли и кипели, и бушевали. Но принцип “Когда я ем, я глух и нем”, никогда не соблюдавшийся на царских трапезах, вдруг обрёл священный смысл.
Когда роботесса Аксинья, бесшумно скользя на своих маневренных ножках, прибрала со стола и поставила перед ними большую чашу с орешками, семечками и медовыми козинаками, Марья не выдержала:
– Солнышко, Андрей всё равно услышит. Можно ему побыть с нами? Думаю, он присоветует что-нибудь дельное.
Веселина подняла на него глаза, налитые слезами, и кивнула.
– Вы поссорились? – уточнила Марья, хотя уже прекрасно знала, что случилось.
– Мам, я старалась изо всех сил!
– Ну понятно. Всё как всегда, – вздохнула Марья, отламывая кусочек козинака. – Ты пришла, чтобы я прочла тебе лекцию, которая уже в зубах навязла? Я же вам, моим доченькам, ещё школьницам втемяшивала, чтобы не бегали за мальчиками. Они этого не выносят. Им самим хочется за девочкой по буреломам побегать, оцарапаться и коленки ободрать. Они же охотники по натуре, а трофей должен уметь ловко уворачиваться. Чем труднее достаётся добыча, тем она желаннее... Деточка моя, ты заложница бесконечной своей доброты! Боишься причинить мужчине неудобство, царапину ему нанести, а тем более, доставить хоть малейшее страдание. Но народ не зря вывел мудрость, что мужчину украшают шрамы. Он должен выстоять, победить и силу обрести. Поэтому и ценит женщину, лишь когда ради неё подвиг совершит – будет что вспомнить и чем похвастать.
Веселина слушала, покусывая губу. Потом раздрызганным, плачущим голосом выкрикнула:
– Но почему тогда по тебе убиваются папа, Андрей и Антоний? Почему до сих пор тебя не могут разлюбить Петька Антонов и Топорков? Миодраг сходит по тебе с ума. Князь Строцци. Артист Ромашкин так и не женился. И другие? Ты сама мне внушала, что я самая красивая, умная и добрая из всех твоих тридцати семи детей. Своими трудами добилась поста президента всемирной академии наук! Бросалась всем на помощь по первому зову. Мам, я выше тебя ростом, статнее, натуральная блондинка! Но самые завидные мужики смотрят не на меня, а на тебя! И вздыхают по тебе, а не по мне!
Марья покраснела так, что аж уши загорелись, и закрыла лицо руками, пытаясь утихомирить колотящееся сердце. Повисла тягучая тишина.
Два сапога, но не пара
– Девочки, можно мне внести в кассу свои пять копеек? – зашевелился Андрей, потирая руки, как перед боем. – Веська, ты зря на мать наезжаешь.
– Видишь, мам, Андрей к тебе, а не ко мне на выручку бросается! – чуть не подпрыгнула на стуле президентша всех наук.
– Так, стоп-стоп, давайте без перехода на личности, – взял на себя роль рефери монарх-патриарх, делая успокаивающий жест. – Веська, позволь мне кое-что объяснить. Вы с мамой, на самом деле, – два сапога пара. В том смысле, что слишком трясётесь над каждым человеком, а в данном контексте, над мужчинами. Но трясётесь по-разному. Ты, Веселина, кидаешься постелить соломку, подставить плечо, распахнуть объятия. В тебе срабатывает сигнальная установка: этот мужчина мне нравится, он всё равно будет моим, потому что я царевна и неотразима, но он может спасовать перед моим высоким статусом и блеском и не решится на ухаживание. Ну так я облегчу ему жизнь и сама упаду ему в руки, как спелый персик! Так?
Веселина смущённо потёрла переносицу и промолчала, что было красноречивым согласием.
– То-то же. Теперь – мама. Она тоже трепещет от страха причинить мужчине неудобство. До дрожи боится его стеснить или обременить. И тоже облегчает ему жизнь кардинально. Только её метод другой: чуть замечает в его глазах пустоту или холодок – тут же собирает чемодан и тихо исчезает с горизонта. Ей бы подумать: а может, у него что-то болит, на работе аврал или кто-то энергетически обокрал? Ан нет! Она все причины примеряет на себя: я ему надоела, он другую полюбил, ему неловко признаться… Что ж, я его освобожу от своего присутствия и как можно скорее. Правда, Марья?
Государыня невольно улыбнулась, глядя в стол:
– Около того.
– Вот видишь! А щепетильность обеих онтологически растёт из одной корневой системы – вашей всепоглощающей материнской сути: сделать человеку хорошо и удобно, не спросив его, а надо ли ему это?
– Аплодирую стоя твоей аналитике, Андрей, – деловым тоном сказала Веселина. – А теперь скажи, как мне вернуть Зотова?
– Никак.
– Но я же его люблю.
– Тогда молись Богу. Искренне.
– Ясно. Захомутать не получится?
– Колдовством не занимаюсь. У нас в стране на насильственные привязки – табу!
Урок самоценности: охота на охотника
– Ну тогда, мам, – Веселина обернулась к Марье с решительным блеском в глазах, – научи меня быть убегающей дичью. Как сделать, чтобы Антоний за мной побежал?
– Ну наконец-то! – Марья хлопнула себя по коленям. – Не прошло и тысячу лет, как моя дочь заинтересовалась самым древним и действенным методом, как заарканить любимого. Технологий у меня нет. Но интуитивно, на ощупь, на своём горьком опыте могу дать пару подсказок. Только уж… без Андрея. Я стесняюсь. Айда на кухню.
Когда они уходили, Андрей подумал: вот ведь обе красотки, глаз не отвести, но одна округлая и тёплая, как изласканный волнами янтарь, а другая вся в острых сколах – боязно трогать, чтоб не порезаться.
Он вслушался и улыбнулся. Мать втюхивала дочке прописные, но такие важные истины, к которым измученная душа Веселины наконец-то открылась:
– Дочура, ты же не матрас ортопедический, в самом-то деле, чтобы под него подстраиваться. Будь диванчиком в стиле барокко: красивым, немножко неудобным и таким, на который хочется присесть, чтобы рассмотреть поближе. Зажги в себе свечу и иди своей дорогой. Он побежит не столько за тобой, сколько к тебе, чтобы погреться в твоём свете. Только иди, не оглядываясь, и упорно думай о нём с любовью, мысленно обнимай его и говори, что ждёшь, что тоскуешь. Он услышит. Захочет тепла и … явится.
Мужчина – синоним слова “счастье”
...Утром Марья проснулась от сдавленных рыданий – горячий влажный воздух вздрагивал у её уха. Она нежно погладила щёки Андрея, ощутив пальцами натянутые струны его печали. Поцеловала обнимавшую её руку и словно поставила печать на договоре о молчаливом соучастии. Не выспрашивала. Поняла: ему нужно сбросить напряжение, скопившееся за годы. Вымыть слезами из себя осадок целой эпохи одиночества.
Минут через десять он сказал голосом, в котором хрустели тонкие льдинки:
– Разве я не заслужил, чтобы мы больше не расставались?
– Ты смотался в будущее и что-то увидел?
– Проявил любопытство и обрёк себя на пытку лишней правдой.
– Андрюшенька, угомонись! – её низкий альт был как согревающий пластырь на застуженном нерве. – Это всего лишь одна из ветвящихся дилемм, подсунутых твоими страхами. Все соперники твои уже отпали. Главный из них – уже пыль на подошвах наших тапочек. Тебе больше некому меня сбагривать. А мне дивно хорошо и защищённо только с тобой! Ты для меня – синоним слова “счастье”! Люблю тебя, мой добрый уставший гений.
Монарх-патриарх глубоко, по-детски, с обрывом в голосе – вздохнул и затих.
И сон накрыл монаршью чету, словно долгожданная награда или амнистия. Или всепомилование.
А в разрисованное ночным морозом панорамное окно уже настойчиво стучался Сочельник. Рождество Христово им выпало отпраздновать с небывалым размахом: вдвоём! Он приготовил своей любимке грандиозные ништяки, она напридумывала для него ответных даров. Это были не вещи, а подтверждения новой нежности.
Они крепко спали под беззвучный снегопад, и невидимый столб света от их сплетённости упирался в самое небо, поддерживая его тяжесть.
Их выстраданное частное счастье в тот миг стало опорой вселенной. Счастье, привитое к древу печали. Бутон, раскрывшийся у корня тоски. Щемящая, высокая грустинка произросла из осознания огромной ответственности, колоссального чувства долга перед миром и бесконечной ценности этого тихого подарочного утра.
Во сне он пробормотал что-то. Марья вынырнула из сна и прислушалась.
– Спаси нас, Боже! – прогудел он. Она улыбнулась и снова нырнула в сновидение.
Продолжение следует
Подпишись – и случится что-то особенное
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется
Наталия Дашевская