– Нет ничего более объединяющего, чем общее время! – говорил нам с лёгким акцентом Вильгельм Кнопф, и в его тоне по обыкновенную звучали наставнические нотки.
Этот немец приехал в Россию лет пять назад по торговым делам и обосновался в нашем провинциальном городке. Новая жизнь пришлась ему по душе, но держался он особняком и с исключительной гордостью. К месту и не к месту он поучал нас и с высоты своего мнимого европейского образования подчёркивал, что Россия – это одно, а Европа, и в особенности Германия, – нечто совсем другое.
– Я заметил, что у русских есть обычай смотреть по телевизору перед Новым Годом старые комедии, — продолжал Кнопф. — И не мог понять, зачем это делать, если можно включить любой из этих фильмов в другое удобное время? К чему эта обязательность – именно тридцать первого декабря и именно по телевизору? Но я закончил Зильбархштрубский университет и нашёл отгадку. Главное – не кто ты и где ты. Главное, что в означенную минуту ты делаешь то же, что и миллионы твоих соотечественников – вместе со всеми смотришь на экран телевизора и улыбаешься.
Мы удивлялись наблюдательности Кнопфа и соглашались с ним, однако был у него характерный пункт, не позволявший ему полностью влиться в наше общество.
– Именно поэтому, – Кнопф поднимал вверх указательный палец, – я никогда не буду праздновать вместе с русскими наступление Нового года! Как благонадёжный гражданин Германии, чьё государство переживает период напряжения в отношениях с вашей страной, я обязан проявлять высшую степень лояльности. Дабы исключить любую тень подозрений в симпатиях к России, я буду отмечать наступление года исключительно по берлинскому времени. Это вопрос гражданской дисциплины, о чём я известил консульство.
Принципиальный патриотизм Кнопфа доходил до того, что, когда под бой курантов мы весело звенели бокалами, он демонстративно сидел в угрюмом молчании и ковырял оливье вилкой. Своей болезненной жене и неказистым ребятишкам он тоже строго-настрого запрещал радоваться. Зато его упрямство давало нам повод для второго, куда более ироничного тоста, когда спустя два часа Новый Год наступал по берлинскому времени.
На Кнопфа мы не обижались и даже сочувствовали его непростому положению. В конце концов, торговать с Россией – одно. Но разделить с ней миг праздничного торжества – совсем другое. По современным западным меркам даже одна вилка съеденного оливье могла быть расценена чуть ли не как акт государственной измены.
Но однажды с Кнопфом случилась неприятность. В тот год мы, поддавшись ребячеству, пригласили на праздник Деда Мороза. Нашли актёра, и он, как и полагается, обошёл всех гостей, вручая подарки с пожеланиями счастья. Когда очередь дошла до Кнопфа, забившегося в угол, Дед Мороз поинтересовался:
– А что же этот добрый господин не подходит за своим подарком?
– Не время, – выставив острый подбородок, отрезал тот.
– Эге, братец! Как это не время? Пока ты будешь ждать, я всё новогоднее счастье уже раздам и тебе ничего не достанется.
– У меня есть своё, немецкое счастье! – объявил Кнопф.
Пожав плечами, Дед Мороз ушёл, и история позабылась. Но только не немцем. В один из жарких июльских дней Кнопф ворвался в Дом культуры, разыскал актёра, выступавшего в роли Деда Мороза, и настойчиво потребовал вручить не доданное ему счастье. Оказалось, с той поры дела его пошли прахом, дети болели, а жена задумала сбежать обратно в Германию.
– Чудак-человек, – усмехнулся актёр. – Я не волшебник. Это всё шутка, игра.
Кнопф возражал, что русские никогда не шутят, и ему, немцу, об этом очень хорошо известно.
– Нет никакого счастья! Ни немецкого, ни русского! Просто так принято на Новый год – обниматься и желать счастья!
Обидевшись, Кнопф решил, что в словах актёра скрыт подвох, и теперь нужно лишь педантично, по-немецки, выполнять данное указание. На следующем празднике после каждого тоста он уже лез ко всем с объятиями и поцелуями. Неизвестно, обрёл ли он после традиционных для России церемоний своё немецкое счастье, но, что поразило всех нас, выглядеть он стал и впрямь почему-то счастливее.