Апрельское солнце било в окна торгового центра «Меридиан», превращая витрины в ослепительные зеркала. Внутри, в прохладном искусственном сумраке, на первом этаже располагался супермаркет «Свежесть» — один из тех современных, где половину пространства занимали ряды касс самообслуживания.
Антонина Васильевна Крылова, семидесяти двух лет, в аккуратном бежевом плаще и с тщательно уложенными седыми волосами, стояла перед этими кассами и чувствовала, как внутри нарастает привычное раздражение. Четыре обычные кассы с живыми кассирами были забиты до отказа — очереди по восемь, по десять человек. А здесь, у этих проклятых машин, свободно.
Она перевела взгляд на свою корзину. Творог, два яблока, пачка печенья, бутылка подсолнечного масла. И банка кофе. Дорогого, настоящего, бразильского — триста двадцать рублей. Роскошь, конечно. Но она заслужила. Сорок лет на заводе, медаль «Ветеран труда», три смены подряд могла отстоять, когда план горел. А теперь пенсия — кот наплакал.
— Бабушка, вы идете или просто стоите? — раздался нетерпеливый голос за спиной.
Антонина Васильевна обернулась. Девица лет двадцати пяти, в наушниках, с телефоном в руке, смотрела на нее с плохо скрываемым раздражением.
— Иду, иду, — буркнула Антонина Васильевна и решительно направилась к свободной кассе самообслуживания.
Экран загорелся, приглашая начать сканирование. Она взяла творог, поднесла к считывателю. Ничего. Повертела упаковку другой стороной. Снова ничего. Где-то сзади кто-то тяжело вздохнул.
— Да что ж такое, — пробормотала она, чувствуя, как краснеют уши. Наконец раздался писк, на экране высветилась сумма. Яблоки. Их надо было взвешивать. Где эти весы? Ага, вот. Положила, нажала на картинку яблока. Нет, не то. Это груши. Где яблоки? Господи, их тут пятьдесят сортов!
— Бабуль, давайте помогу, — послышался голос. Рядом материализовался консультант, юноша с угрями на лбу и бейджиком «Максим».
— Не надо мне помогать, я сама! — отрезала Антонина Васильевна, но он уже тыкал пальцем в экран, выбирая нужный сорт.
Она дожала процедуру, дрожащими руками таская товары из корзины, а потом вдруг поняла, что забыла отсканировать масло. Или сканировала? Господи, не помнит уже. Люди сзади переминались с ноги на ногу. Девица в наушниках уже перешла на соседнюю кассу.
И тут взгляд Антонины Васильевны упал на банку кофе, лежащую в углу корзины. Триста двадцать рублей. Почти четверть того, что она собиралась потратить. Она взяла банку, поднесла к сканеру. Пальцы замерли. А что если... что если просто положить в сумку? Ведь никто не видит. Эта машина — тупая железка. Её можно обмануть. Они же сами виноваты, что поставили эти бездушные кассы. Раньше кассирша всё видела, контролировала. А теперь — на тебе, крутись сам. Ну и пусть крутятся. Она не хотела воровать. Просто... просто справедливость. Им не обеднеть.
Антонина Васильевна быстро, почти незаметно опустила банку в свою хозяйственную сумку. Сердце стучало так, что, казалось, его слышно в соседнем отделе. Она нажала кнопку оплаты, вставила карту, набрала пин-код. Чек выполз из принтера. Всё. Она взяла свои пакеты и направилась к выходу.
Не успела сделать и пяти шагов.
— Извините, гражданочка, — рядом возник охранник. Молодой, широкоплечий, с равнодушным лицом. — Пройдемте со мной, пожалуйста.
Мир вокруг Антонины Васильевны качнулся. В ушах зашумело.
— Что? Я... я всё оплатила! Вот чек!
— Не весь товар, — спокойно сказал охранник. — У нас есть запись. Проверим вместе.
Ноги стали ватными. Её повели к стойке администратора, мимо покупателей, которые оборачивались, косились, шептались. Антонина Васильевна чувствовала их взгляды как ожоги. Вот бабка в платке покачала головой с осуждением. Вот мужик средних лет хмыкнул. Вот девушка с ребенком отвела взгляд.
Унижение. Публичное, жгучее унижение.
У стойки администратора ее встретила девушка Катя — так было написано на бейдже — с усталым лицом и профессиональной улыбкой.
— Добрый день. Давайте посмотрим, что у нас произошло, — она включила планшет, нашла нужную запись. — Вот, пожалуйста. Видите? Вы кладете банку кофе в свою сумку, не сканируя её.
Антонина Васильевна смотрела на экран, где она сама, в своем бежевом плаще, совершала это движение. Быстрое, виноватое движение. Неопровержимое доказательство.
Что-то внутри неё щелкнуло. Не мягко, а резко, как выключатель. И вместо стыда, вместо раскаяния, которое должно было прийти, пришло нечто другое. Ярость. Обжигающая, всепоглощающая ярость.
— Это ваша машина виновата! — выпалила она, и голос её зазвенел металлом. — Ваша проклятая касса! Она не работает! Я пыталась сканировать, она не пищала! Что я должна была делать? Стоять там весь день?
Катя моргнула.
— Но на записи видно...
— На записи видно то, что вы хотите увидеть! — перебила её Антонина Васильевна, и слова полились потоком, неудержимо. — Вы специально поставили эти кассы, чтобы людей запутать! Чтобы мы, старики, чувствовали себя дураками! Раньше были нормальные кассиры, живые люди! А теперь что? Роботы! Бездушные железки! И вы хотите на мне деньги сэкономить! Кассиров уволили, зарплату им не платите, а с нас три шкуры дерёте!
Охранник и администратор переглянулись. Катя вздохнула.
— Гражданочка, я понимаю, что кассы самообслуживания могут быть непривычными, но...
— Ничего вы не понимаете! — Антонина Васильевна почувствовала, как внутри неё разгорается что-то большее, чем просто защита. Это была война. Война за право быть правой. — Я всю жизнь честно работала! Медаль имею! А вы меня, как преступницу, перед всеми... Это вы преступники! Вы! Вы крадёте у людей работу, у стариков — достоинство! Вам бы только наживаться!
Её голос звенел на весь зал.
К стойке подошёл управляющий, мужчина лет сорока с редеющими волосами и измученным видом. Бейдж гласил: «Олег Михайлович, директор».
— В чём проблема? — спросил он устало.
— Проблема в том, что ваши сотрудники обвиняют меня в краже! Меня, ветерана труда! — Антонина Васильевна вытащила из кошелька красную книжечку, потрясла ей перед его носом. — Вот! Сорок лет стажа! А вы меня позорите!
Олег Михайлович посмотрел на запись, потом на неё.
— Гражданка, мы никого не хотим позорить. Но факт остаётся фактом. Вы не оплатили товар стоимостью триста двадцать рублей. Давайте просто доплатите, и инцидент будет исчерпан. Мы не станем привлекать полицию.
— Полицию? — Антонина Васильевна едва не задохнулась от возмущения. — Да как вы смеете! Я вам говорю — это ваша касса не сработала! Я хотела оплатить! А вы теперь меня шантажируете!
— Мы не шантажируем. У нас есть запись...
— Запись можно подделать! — выкрикнула она, и сама удивилась этим словам. Но они звучали правдоподобно. Да, конечно! Технологии же! Всё можно смонтировать! — Вы специально это подстроили! Чтобы с меня деньги вытянуть! Штраф наложить!
В зале собралась небольшая толпа зевак. Кто-то снимал на телефон. Антонина Васильевна видела эти направленные на неё камеры и чувствовала одновременно ужас и странное торжество. Пусть видят. Пусть весь мир увидит, как с ней обращаются.
— Гражданка, давайте без скандала, — Олег Михайлович потер переносицу. — Я предлагаю мирное решение.
— А я предлагаю вам убрать эти ваши кассы! — Антонина Васильевна чувствовала, как внутри неё крепнет уверенность. Она строила свою версию реальности, и в этой версии она была не вором, а жертвой. Жертвой бездушной системы, алчных корпораций, технологического прогресса, который растоптал всё человеческое. — Из-за вас люди работу теряют! Кассиры на улице оказываются! А старики не могут купить себе хлеб, потому что ваши машины для них — китайская грамота!
— Мама? — раздался знакомый голос.
Антонина Васильевна обернулась. В проходе между стеллажами стояла её дочь Ольга, тридцати восьми лет, с пакетами из соседнего магазина. Лицо дочери выражало смесь ужаса и недоумения.
— Оля... — Антонина Васильевна на мгновение растерялась, но тут же собралась. — Хорошо, что ты здесь! Будешь свидетелем, как меня тут травят!
Ольга подошла ближе, окинула взглядом сцену — мать у стойки администратора, охранника, управляющего, людей с телефонами.
— Что случилось? — тихо спросила она.
— Да ничего особенного! — голос Антонины Васильевны зазвучал театрально. — Их касса не сработала, а меня теперь в воровстве обвиняют! Вот что!
Олег Михайлович устало повернулся к Ольге:
— Ваша мать не отсканировала товар на сумму триста двадцать рублей. У нас есть видеозапись. Мы просим просто оплатить разницу.
Ольга посмотрела на мать. В её глазах мелькнуло понимание, от которого Антонине Васильевне стало не по себе.
— Мам, давай оплатим и пойдём, — сказала дочь тихо.
— Что? — Антонина Васильевна почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Ты тоже против меня? Ты мне не веришь?
— Мам, там есть запись...
— Запись можно подделать! Я же говорю — касса не сработала! Это не моя вина! — её голос становился всё громче, всё истеричнее. Она видела сомнение в глазах дочери, видела, как Ольга отводит взгляд, и это было невыносимо. Хуже, чем взгляды чужих людей. — Ты должна быть на моей стороне! Я твоя мать!
— Я на твоей стороне, — устало сказала Ольга и достала кошелёк. — Сколько?
Пока дочь расплачивалась, Антонина Васильевна стояла, сжав кулаки. Внутри всё кипело. Стыд, ярость, обида — всё смешалось в один комок. Но признать вину? Сказать «извините, я ошиблась, я поддалась соблазну»? Нет. Ни за что. Потому что тогда она станет вором. Жалкой старухой-воровкой. А она не такая. Она — Антонина Васильевна Крылова, ветеран труда, честный человек. И если кто-то виноват, так это они. Магазин. Кассы. Система.
— Можем идти? — спросила Ольга у управляющего.
Тот кивнул, явно рад избавиться от скандалистки.
Они вышли из магазина молча. Апрельское солнце било в глаза. На улице было шумно, ехали машины, спешили люди. Обычная жизнь.
— Мам, что это было? — наконец спросила Ольга, когда они отошли на приличное расстояние.
— Что, что, — огрызнулась Антонина Васильевна. — Их безобразие, вот что! Думаешь, легко с этими кассами? Ты молодая, тебе всё понятно. А мне? Мне страшно к ним подходить! Кнопок миллион, всё пищит, люди сзади торопят...
— Но ты же положила кофе в сумку специально.
Повисла пауза. Долгая, тяжёлая пауза.
— Специально? — переспросила Антонина Васильевна, и в её голосе зазвучали металлические нотки. — Ты хочешь сказать, что я вор? Собственная дочь думает, что я вор?
— Я не это хочу сказать, — Ольга остановилась, посмотрела матери в глаза. — Мам, все совершают ошибки. Ты могла растеряться, могла подумать... не знаю. Но почему ты не можешь просто признать, что поступила неправильно?
— Потому что я не поступала неправильно! — выкрикнула Антонина Васильевна, и несколько прохожих обернулись. — Неправильно поступили они! Поставили эти проклятые машины! Выгнали кассиров! Сделали так, что нормальный человек запутается! Это они виноваты! И если уж на то пошло — я имела полное право! Ты знаешь, сколько у меня пенсия? Ты знаешь, как они цены задирают? Триста двадцать рублей за банку кофе! Грабёж среди бела дня! А им не жалко! У них миллионы! Они не обеднеют!
Ольга смотрела на мать, и на её лице было написано что-то, чего Антонина Васильевна не хотела видеть. Разочарование. Жалость. Стыд.
— Мам, ты слышишь, что говоришь? — тихо спросила дочь.
— Слышу! И буду говорить! Потому что это правда! — Антонина Васильевна развернулась и зашагала прочь, к остановке. Слёзы жгли глаза, но она не позволила им пролиться. Она не виновата. Нет. Она жертва. Жертва бездушного мира, жестокой системы, технологий, которые отнимают у людей человечность.
И она будет верить в это до конца. Потому что другой правды у неё больше не было.
Вопросы для размышления:
- Как вы думаете, в какой момент Антонина Васильевна перестала быть способной признать свою ошибку — ещё в магазине, когда её поймали, или это произошло раньше, когда она приняла решение не сканировать кофе?
- Можно ли сказать, что технический прогресс действительно несёт часть ответственности за поступок Антонины Васильевны, или это лишь удобное оправдание для человека, не желающего смотреть правде в глаза?
Советую к прочтению:
