Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 39
6.15. Резкий луч фонарика ударил в глаза, разрезав плотную темноту классной комнаты. Рафаэль, уткнувшийся лицом в жесткую подушку, простонал и попытался отвернуться, укрывшись с головой спальником, от которого пахло пылью и потом, – как ни старайся в этих условиях поддерживать своё тело в чистоте, а получается всё равно слабо: воды бы побольше, но ее тут всегда слишком мало.
– Господи, Надя, дай поспать еще секунду… – голос Креспо был хриплым от сна. – С рассветом же договорились…
– Проснись и пой, испанец. Рассвет уже здесь, – голос эпидемиолога был бодрым, как утренний петушиный крик, и не терпел возражений.
– Насчёт проснуться я понял, – проворчал Креспо. – А петь-то зачем?
– Эх, ты, темнота испанская! – рассмеялась Надежда. – Это из старой доброй советской песенки.
Она напела:
– Проснись и пой! Проснись и пой! Попробуй в жизни хоть раз не выпускать улыбку из открытых глаз, – потом стала серьёзной. – Сегодня последний день на этой точке. Всё. Финиш. Будешь с доктором Туре принимать оставшихся – тех, кто прибыл сюда с дальних населённых пунктов. Мы же с остальными будем грузиться. Так что вставай, лежебока. Последний бой, он трудный самый, как поется. Хотя нам, считай, уже и не бой, а так, зачистка.
– Ты сегодня настроена на песенный лад, – заметил испанец, вставая.
– Есть такое дело.
Рафаэль, зевая во весь рот так, что челюсть хрустнула, сполз с узкой раскладушки, почувствовав, как каждая кость в теле ноет от непривычной жесткости и накопленной за неделю усталости. Он потянулся, заломив сцепленные пальцы рук и выгибаясь, как кот. Туалет – условный, с канистрой. Зубная щетка, щедро намазанная зубной пастой. И наконец, пусть и тёплая, но живительная вода из походного умывальника, вылитая пригоршнями на лицо. Она привела в чувство, смывая остатки сна, и мир встал на свои места. Можно в бой. В последний на сегодня. А завтра – дорога обратно, на базу.
Народ уже собрался на импровизированной кухне – небольшом участке расчищенной земли у потухшего ночного костра. С некоторых пор пищу готовить и принимать здесь, чтобы окончательно не закоптить школу. К тому же там, внутри, было слишком душно, а здесь – намного лучше. В прохладном, кристально чистом утреннем воздухе Сахары, еще не раскаленном солнцем, витал терпкий, бодрящий запах крепкого, как деготь, чая и кофе, сваренного в огромном закопченном котелке на тлеющих углях.
Надежда, присев на перевернутый пластиковый ящик с какими-то французскими названиями, с наслаждением потягивала из алюминиевой кружки горячий, почти обжигающий кофе, на миг закрывая от удовольствия глаза. Зизи, вечно заряженная батарейка, что-то взахлеб рассказывала Жаклин и Розалин, бурно сопровождая речь взмахами рук и мимикой лица, отчего коллеги то и дело взвизгивали и заливались смехом. Хадиджа, всегда сдержанная, сидела чуть поодаль на складном стульчике, молча слушала этот безостановочный водопад слов и эмоций, лишь изредка улыбаясь уголками губ. Рафаэль, наливая себе густой чай, переспросил у нее, кивнув на женскую компанию:
– О чем они так с утра разволновались? Словно не на выезде, а на курорте.
– Да те ребята, военные, – ухмыльнулась Хадиджа, поправляя платок, – с кем ты на рудник на днях ездил помогать раненым рабочим. Оказывается, будут в Кидале всю следующую неделю. Тоже на отдых приедут, говорят. Ну, всё понятно теперь. Не просто так они вчера, когда заезжали за документами, глазками-то стреляли в наших девушек. Слово за слово, глядишь, у них и отношения завяжутся.
Надежда, услышав, оторвалась от кофе, ее лицо, обычно сосредоточенное, смягчила улыбка:
– Ну, отлично, значит, в Кидале будет весело. Отдохнем культурно. А сейчас, ребята, слушаем задание на день! Рафаэль, Тиррол – вы принимаете мамочек с детьми до обеда, до тринадцати часов. Время называю условно, конечно. Всё будет зависеть от количества оставшихся вакцин, а там их ровно тридцать две осталось. Хадиджа – за тобой, как всегда, порядок на территории и контроль за упаковкой медчасти. Все остальные собираем и грузим в грузовик только то, что заберем с собой. Медикаменты и инструменты из числа предназначенных для оказания гуманитарной помощи, равно как и сухпайки – всё оставляем местным; они знают, кому распределить. Это план на утро. А сейчас – доедим и приступаем, пока солнце не начало палить!
Первая мать с двумя малышами, крепко держащимися за подол ее цветастого платья, пришла ровно в восемь, когда тень от навеса еще была длинной и прохладной. Потом еще одна, с младенцем в слинге за спиной. И еще. Но это был уже не тот непрерывный, беспокойный, шумный поток первых дней, а скорее, одиночные семьи, запоздавшие или живущие в самых дальних, Богом забытых местечках. Работа пошла размеренно, почти механически.
В небольшой перерыв между пациентами Рафаэль подошел к Надежде, которая, сняв белый халат, теперь в камуфляжной футболке и с перевязанными платком волосами ловко руководила погрузкой ящиков с оборудованием в кузов «Рено».
– Может, Тиррол один справится? Он же ас. А я вам помогу грузить, а то тут, гляжу, рук не хватает.
– Рафаэль, – Надежда обернулась, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба, оставив темную полосу. – Иерархия у нас простая. Нас с тобой, медиков, сюда направили делать прививки. А эти ребята, – она махнула рукой в сторону Зизи и других, таскавших предметы и коробки, – они нам помогают, обеспечивают. Вот и вся цепочка. Не торопись, весь ручной тяжёлый труд у тебя еще впереди, на новой точке, так что наработаешься. Да и грузить-то здесь не так много – большую часть добра мы сознательно оставляем местным. Им нужнее.
И правда, сразу почувствовалось, что главное, самое напряженное дело сделано. Лагерь, еще вчера живой и густой, как кустарник, теперь редел на глазах. Те немногие матери, что еще приходили, вели себя спокойно, уже без того животного, первобытного ужаса в глазах при виде шприца. Некоторые дети хныкали, когда Рафаэль или Тиррол ловким движением делали быстрый укол, но это были уже капризы испуга, протест против незнакомой процедуры, а не истерика всепоглощающего отчаяния. Это просто было непонятно и неприятно – и всё. «С таким чувством, – подумал Креспо, –я сам в детстве ходил к зубному». Вспомнились добрые руки женщины-врача, которые пахли табаком: прежде чем заняться его кариесом, она быстренько покурила на улице.
«Где-то через месяц мы приедем сюда снова. Уже с другими вакцинами. От чумы», – мысль об этой древней, почти библейской болезни, которая где-то здесь, в глубине континента, все еще была не абстракцией, а реальной угрозой, уже не вызывала внутренней паники, а лишь деловую, спокойную озабоченность. Это была просто следующая задача в череде многих. Очередной пункт в маршрутном листе.
«Получается, за год контракта в этой части Мали, возле Кидаля, у меня будет масса знакомых в десятках таких вот точек? – ухмыльнулся про себя Рафаэль, глядя через окно на пыльную дорогу, уходящую в звенящую от жары даль. – Как круто будет потом, дома, в баре в Питере, козырять названиями деревень и именами, которых никто и никогда не слышал. “Знаете, мы как-то в Тесалите с местными парнями сгоняли на один карьер, захваченный террористами…” Да от одних этих названий у слушателей глаза на лоб полезут. Буду самым загадочным парнем за стойкой».
День тянулся неспешно, растворяясь в нарастающей жаре. Так же неспешно, с долгими паузами, подходили последние люди, молчаливые и благодарные. После обеда, около трех, когда тени начали снова удлиняться, поток иссяк окончательно. Надежда несколько раз сама выходила к воротам, заслоняя глаза ладонью и вглядываясь в раскаленное марево. Но Бонапарт и Андре лишь разводили руками: ни души. Дорога была пуста. Их работа здесь завершена.
– Коллеги, всё, заканчиваем, сворачиваемся! – позвала Надежда; её голос, привыкший командовать, сейчас звучал чуть устало, но собранно. – Идите сюда, помогите отложить местным врачам запас на всякий случай. Мало ли, еще кто-то запоздает с дальних деревень после нашего отъезда. Рафаэль, всю оставшуюся сыворотку тоже им отдай, и шприцы одноразовые – пусть будет.
Она решительно подошла к аккуратно сложенным у стены палатки запасам, которые уже казались не просто грузом, а материальным воплощением проделанной работы, и ткнула пальцем в сторону нескольких упаковок.
– Доктор Туре, возьмите вот эти три полевые аптечки, – Надя указала на массивные зеленые пластиковые коробки, похожие на небольшие чемоданы, с крепкими ремнями и чуть потускневшим красным крестом на боку. – В них самое необходимое для первички: жгуты, обезболивающее, антибиотики, перевязочные пакеты. Так, дальше… Вы просили хирургический инструмент для мелких операций… Рафаэль, принеси пожалуйста одну полевую хирургическую укладку, вон там, в том синем кейсе с алюминиевыми уголками. Видишь? А я сейчас подберу и рассортирую шовный материал – нитки, скобы. И еще отсчитаем спирт, йод, бинты и вату. Не экономьте, давайте сложим все это отдельной, понятной кучей. Пусть коллега Туре со своими потом забирает и знает, что где.
– Надя, но это же… много, – осторожно возразил Креспо, окидывая взглядом начинающую расти у стены гору ящиков, кейсов и картонных коробок. Солнце, клонящееся к закату, отбрасывало от них длинные, причудливые тени. – Они же пешком сюда пришли, сразу на себе всё не унесут. Да и нести далеко – до центра города отсюда километра три, не меньше.
– Да не надо ничего на себе таскать, как вьючным животным, – махнула рукой Надежда, снимая очки и протирая их платком. – Мы не варвары. Положим все аккуратно в наш «Рено» к заднему борту. Завтра утром, прежде чем выдвигаться в Кидаль, подъедем к их фельдшерскому пункту и выгрузим прямо на месте. Так и им удобнее, и нам спокойнее. Хадиджа, будь добра, передай доктору Туре: пусть он сразу пишет подробный список, где что лежит и в каком количестве, чтобы потом в хозяйстве не запутаться. Это важно.
Местный хирург, выслушав перевод Хадиджи, смешно и часто закивал своей круглой, коротко стриженной головой. Его темные, умные глаза сразу загорелись серьезностью порученного дела. Он схватил обрывок упаковочной бумаги и короткий карандаш и, присев на корточки рядом с кучей медикаментов, с сосредоточенным, важным видом начал старательно выводить названия и цифры, периодически переспрашивая у Хадиджи сложные термины. Рафаэль, наблюдая за этой сценой, взял толстый черный перманентный маркер и крупно, разборчиво начал надписывать на боках ящиков и кейсов цифры: 1, 2, 3…
– Так легче будет искать по списку и сверяться, – пояснил он через Хадиджу, показывая маркером на цифру на ящике и затем на соответствующий пункт в зарождающемся списке коллеги.
Тот заулыбался еще шире, обнажив белые зубы, – теперь понял систему окончательно и одобрительно покивал головой.