«Я смалодушничал», — так объяснил свою сдачу в плен генерал-лейтенант Андрей Власов на закрытом судебном процессе летом 1946 года.
Но на допросах он говорил совсем другое.
Там звучали слова о «неумелой военной политике правительства», о том, что «интересы русского народа принесены в угоду англо-американским капиталистам». Там были подробности о добровольном переходе к немцам, о планах создания Русского государства после свержения советской власти.
Смалодушничал или предал сознательно?
Утро 11 июля 1942 года под Лугой Ленинградской области поставило точку в военной карьере Власова. 2-я Ударная армия, которой он командовал, была окружена. Выхода не было — ни военного, ни политического.
Он выбрал третий.
Андрей Андреевич Власов сдался немецким войскам добровольно. Не был захвачен в бою, не пытался прорваться, не застрелился, как делали многие командиры в безнадёжной ситуации.
Просто сдался.
А потом согласился на сотрудничество. Немцы предложили — он принял. Создание «Русской освободительной армии» началось не с военных действий, а с агитации. Власов ездил по лагерям для советских военнопленных, вербовал, объяснял, убеждал.
Представьте: 1942 год, разгар войны, Сталинград ещё не переломил ход истории. В концлагерях — сотни тысяч измождённых красноармейцев. Голод, холод, болезни, смерть.
И вот появляется советский генерал в хорошей форме. Говорит о «почётном мире» с Германией, о новом Русском государстве без большевиков, о том, что можно выжить.
Сколько человек поверили? Сколько подписали бумаги просто ради куска хлеба? История молчит.
«РОА» существовала больше как пропагандистский проект, чем как реальная боевая единица. До осени 1944-го года подразделения Власова не участвовали в прямых боях с Красной Армией. Немцы не доверяли — использовали для охраны, для борьбы с партизанами, для агитации.
Но осенью 1944-го, когда Третий рейх уже катился к поражению, власовцев всё-таки бросили в бой.
Слишком поздно. Слишком мало. Слишком бессмысленно.
12 мая 1945 года в Чехословакии советские войска задержали группу военных, пытавшихся договориться о сдаче англо-американцам. Среди них был Власов.
На этот раз сдаваться пришлось своим.
Его привезли в Москву. Поместили во внутреннюю тюрьму НКВД на Лубянке. Допрашивал лично глава Главного управления контрразведки СМЕРШ Виктор Абакумов — человек, не склонный к сентиментальности.
Абакумов составил подробную докладную записку Сталину. Там были факты: Власов негативно относился к советской власти с 1937 года. Сдался в плен добровольно, а не был захвачен. Выдал военную и государственную тайну немцам. Рассказал о секретных планах командования.
Там было и поручение от Гиммлера — объединить белогвардейские и националистические организации для борьбы с СССР.
Допросы шли почти год. До 24 июля 1946-го.
Власов рассказывал о своём недовольстве политикой руководства страны, о том, что завоевания коммунистов в Гражданскую войну были «сведены на нет». Обвинял правительство в неумелом ведении войны с немцами.
«Я был уверен, что интересы русского народа Сталиным и Советским правительством принесены в угоду англо-американским капиталистам», — заявлял он.
Признал вину только 8 апреля 1946 года.
Он подтвердил: изменил родине добровольно, выдал тайны, формировал «РОА», готовил диверсантов для заброски в советский тыл. Признал, что контрразведка и суды его организации действовали под его руководством.
Но отказался признавать личное утверждение смертных приговоров тем, кто работал против нацистов.
Суд начался 30 июля. Закрытый режим, никакой огласки.
На скамье подсудимых — двенадцать человек: одиннадцать генералов «РОА» и «Комитета освобождения народов России», один полковник. Все признали вину.
Когда Власова спросили о мотивах сдачи в плен, он произнёс слово «смалодушничал». Так просто. Так обыденно.
Но следствие собрало другую картину — идейного противника власти, человека с политическими взглядами, сознательного коллаборациониста.
Власов и его соратники в суде говорили, что немцы их «использовали», что они просто «исполняли роль». Мол, до реального управления войсками их допустили только осенью 1944-го, когда всё уже было решено.
Потом судьям показали документальные фильмы немецкой кинохроники.
Там был Власов на трибунах, в окружении нацистских офицеров. Там были его выступления, речи, агитация.
После просмотра он сделал дополнение к показаниям: «Когда я скатился окончательно в болото контрреволюции, я уже вынужден был продолжать свою антисоветскую деятельность. Я должен был выступать в Праге. Выступал и произносил исключительно гнусные и клеветнические слова по отношению к СССР».
Он признал, что вёл «самую активную борьбу» против советской власти. Сказал, что несёт «полную ответственность».
В последнем слове Власов не просил помилования — понимал бессмысленность. Но счёл нужным произнести покаянные слова.
«Содеянные мной преступления велики, и ожидаю за них суровую кару. Первое грехопадение — сдача в плен. Но я не только полностью раскаялся, правда, поздно, но на суде и следствии старался как можно яснее выявить всю шайку. Ожидаю жесточайшую кару».
Его правая рука, Фёдор Трухин, напротив, просил сохранить жизнь. Говорил о желании «загладить вину», утверждал, что пытался «свернуть с позорного пути».
Суд не помиловал никого.
1 августа 1946 года во дворе Бутырской тюрьмы двенадцать предателей были казнены. Без шума, без огласки, без свидетелей.
История не сохранила подробностей того утра. Известны только дата и место.
Власов прошёл путь от командующего армией до коллаборациониста за несколько месяцев 1942 года. От пленения до казни — ровно четыре года. От признания вины до приговора — меньше четырёх месяцев.
На суде он говорил о «смалодушии». На допросах — о политических разногласиях. В выступлениях перед пленными — о новой России.
Что из этого правда?
Может быть, всё сразу. Смалодушие открывает дверь, через которую заходят идеи. Идеи оправдывают поступки. Поступки требуют новых идей.
И в какой-то момент уже невозможно понять, где кончается слабость и начинается предательство.
Двор Бутырской тюрьмы знает ответ. Но не рассказывает.