Корнелий Люцианович Зелинский происходил из семьи технической интеллигенции, хотя и с серьезными гуманитарными интересами. Его отец, Люциан Теофилович, − инженер-теплотехник, участвовал в строительстве Ливадийского дворца, а после революции продолжил работать в советских архитектурно-строительных учреждениях, а мать, Елизавета Николаевна, была учительницей русского языка. Так что юные годы Корнелия прошли в атмосфере уважения к знаниям и литературе. Он с отличием окончил Московскую 6-ю гимназию, а затем поступил на философское отделение историко-филологического факультета Московского университета, где его наставниками были такие крупные ученые и мыслители как Густав Шпет и Иван Ильин. Классическая филология, однако, юношу привлекала куда меньше, чем модные тогда авангардистские течения и связанные с ними печатные издания.
Как годного к военной службе, его не миновали революционные вихри событий Мировой, а потом и Гражданской войн. Служил, однако, Зелинский как военкор. Так, сразу после окончания университета он оказался сотрудником «Кронштадтских известий», затем — военным корреспондентом на Южном фронте. В 1923 году он вернулся в Москву, и вскоре его имя зазвучало в литературной среде: вместе с Ильей Львовичем Сельвинским и другими авторами он стал одним из глашатаев конструктивизма. При этом конструктивизм Зелинский понимал не как литературную школу, а как «стиль эпохи», рожденный техническим прогрессом и новой социалистической реальностью. Время, богатое на странные сокращения и новые термины, удивительно совпало с его внутренним миром. Корнелий Люцианович становится его знаковой фигурой; из-под пера искусствоведа и литератора в 1920-е годы одна за другой выходят статьи и книги: «Конструктивизм и поэзия», «Госплан литературы», «Конструктивизм и социализм», «Поэзия как смысл» и др. Зелинский даже изобрел свой термин – «грузофикация» культуры − когда каждое слово было призвано нести максимальную смысловую нагрузку, подчинённую единой «смысловой доминанте».
Однако период расцвета идей, в том числе умозрительных, механистических, уходил в историю, а на повестке дня стояли куда более злободневные вопросы рационального строительства, новой литературы, подчиненной новой государственности. Многие литературные и художественные течения послереволюционного времени увяли, а пространство для экспериментов становилось все теснее. В 1930 году Корнелий Люцианович опубликовал статью «Конец конструктивизма», которую многие его соратники восприняли как предательство.
1932 год принес Зелинскому неожиданное признание: он участвовал во встрече советских писателей с членами правительства в доме Горького, где обсуждалось создание Союза писателей СССР. Его высказывания о роли критики привлекли внимание власти. Однако последующие годы стали чередой испытаний: то всплывали связи с опальными фигурами (как Христиан Георгиевич Раковский), то напоминали о себе его прежние левацкие выпады в ходе литературной полемики. В 1936 году критика и вовсе едва не арестовали, однако он сумел укрыться на даче.
В 1930–1940-е годы Корнелий Люцианович писал статьи, редактировал сборники, участвовал в литературных кампаниях — порой с рвением, порой с явной неохотой. В 1940 году он подготовил разгромную рецензию на сборник стихов Марины Цветаевой, лишив поэтессу шанса на публикацию. Позже помог издать посмертный сборник А. С. Грина, введя в обиход термин «Гринландия», а в 1943 году способствовал выходу сборника Анны Ахматовой — пусть и с существенными правками.
Особенно драматичной стала его роль в «пастернаковской» кампании в 1958 году. Выступив с резкой критикой романа «Доктор Живаго», Зелинский позже признавал: это было не по внутреннему убеждению, а из страха отстать от «линии партии». Его слова на собрании Союза писателей прозвучали как приговор, да и в целом стоили ему уважения коллег. Многие писатели перестали с ним общаться, а репутация Корнелия оказалась под вопросом. В письме к Степану Щипачёву он пытался оправдаться: «Я уже выступал по прямому поручению нашего партийного руководства… За 40 лет своей работы в литературе я никогда ни на кого не доносил».
Однако несамостоятельность позиции литератора и его шаткое понимание собственной роли в литературном процессе были налицо. В 1960-е годы он поддержал письмо А. И. Солженицына об отмене цензуры, что привело к его увольнению из Института мировой литературы. В то же время Зелинский выпустил мемуары «На рубеже двух эпох» (1959), «В изменяющемся мире» (1969), изучал литературы народов СССР, публиковал статьи по эстетике и теории литературы. Его перо, несмотря на все перипетии, не утратило остроты — просто теперь оно чаще обращалось к прошлому, чем к настоящему.
Личная жизнь критика тоже была полна испытаний. Четыре брака, трое сыновей, семья, не раз столкнувшаяся с репрессиями: сестра Тамара провела семь лет в лагере как жена «изменника родины», а зять был арестован. Эти удары судьбы, вероятно, усиливали чувство уязвимости и, балансируя, он словно пытался удержать хрупкую связь между собой и миром, который постоянно менялся.
***
После смерти Зелинского 25 февраля 1970 года начался спор за наследство, но в итоге большая часть его архива оказалась в Российском государственном архиве литературы и искусства: здесь он хранится под номером 1604 и содержит 1497 единиц хранения за 1980-е–1970 годы. Здесь находятся рукописи Корнелия Люциановича, систематизированные в хронологическом порядке; сборники разных авторов, в составлении которых он принимал участие, и произведения, редактированные им; переписка (среди корреспондентов Б.Н. Агапов, В.М. Инбер, И.Л. Сельвинский, А.А. Фадеев, И.Г. Эренбург и многие другие писатели и литературоведы, деятели литературы, науки и искусства); материалы к биографии: личные документы, справки и удостоверения, материалы литературной, служебной и общественной деятельности; изобразительные материалы.
Отдельно хранятся материалы, собранные Зелинским для своих работ и по интересующим его темам, разбитые на обособленные группы; статьи и заметки разных авторов о Корнелии Люциановиче и с упоминаниями о нем; а также материалы родственников.
В.А. Васенкова
главный специалист РГАЛИ