Не родись красивой 50
Через день из волости приехали телеги.
Кондрат в это время вместе со Степаном Михайловичем распределяли людей на работы. Думали они о деле важном и нужном: колхозу требовался новый общественный двор. До уборочной ещё оставалось время, и председатель решил не тянуть — поставить двор сейчас, пока люди были свободнее.
Мужики стояли слушали, кто куда пойдёт, переговаривались, высказывали своё мнение.
Витька Потехин, шустрый, худой мальчишка, бежал от конторы, нарушил этот разговор.
— Дядька Степан, там вас спрашивают! — выпалил он.
— Кто ещё? — удивился Степан Михайлович.
— Дядьки военные. Лошади с телегами приехали… — Витька сглотнул, переводя дух. — У конторы стоят.
Степан Михайлович медленно повернул голову к Кондрату.
Они переглянулись.
Ни слов, ни жестов не понадобилось — оба поняли, что это за телеги и зачем они здесь. То, о чём говорили шёпотом, сейчас случилось.
— Дальше сам распределяй, — коротко сказал Степан бригадиру. И, не оглядываясь, вместе с Кондратом поспешил к конторе.
На подводах сидели люди в форме. Суровые, чужие, с холодными лицами. Лошади стояли смирно, будто и они понимали важность момента. Всё было слишком спокойно, слишком правильно и непривычно.
Один из прибывших спрыгнул с телеги, протянул председателю бумагу.
Степан Михайлович взял её.
Руки, было видно, дрожали. Он сжал лист, пробежал глазами по строкам. Побледнел.
— Читай, — тихо сказал, подавая бумагу Кондрату.
Тот сглотнул и прочитал вслух — медленно, отчётливо:
— Подлежат аресту и выселению… четыре семьи… Семёновы… Пуляковы… Ильины… Тутины…
Слова повисли в воздухе.
— Нам нужны сопровождающие, — строго сказал человек в форме, глядя прямо на Степана Михайловича. — Покажите, где живут эти враги.
Он произнёс это спокойно, без злобы, без эмоций — как человек, который исполняет приказ и не задаёт вопросов.
Степан Михайлович вновь взглянул на Кондрата. Тот кивнул.
— Я к Тутиным и к Семёновым, — почти не раздумывая, быстро сказал Кондрат.
Слова вырвались сами. Он не хотел идти к Ильиным. Не мог. Не знал, как посмотрит в глаза Фёдору, дяде Васе, как выдержит их взгляды — растерянные, непонимающие. Сердце билось тревожно, гулко, неровно.
— Пойдёмте, — коротко распорядился человек в форме.
Телеги тронулись. Лошади зацокали копытами по утоптанной дороге, и этот звук показался Кондрату невыносимо громким, будто вся деревня слышала, куда и зачем они едут.
Он шёл впереди, показывал дорогу.
Вот первый дом.
Вот второй.
Кондрат указал рукой — сухо, без слов. Два человека направились к двери. Чужие люди вошли в дом Тутиных не как гости, а как хозяева. Кондрат слышал, как внутри заголосили бабы, как заплакали ребятишки.
Мужчин не было. Те ушли в поле на работу. И от этого происходящее казалось ещё страшнее: дом остался без защитников.
Кондрат сел на лавку у забора, опустил голову. Хотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю, чтобы не слышать этих голосов, не видеть мелькающих фигур.
— Чего не весёл? — вдруг спросил его человек в форме.
Кондрат вздрогнул, поднял голову. Сердце ухнуло вниз. Он не знал, что ответить.
— Врагов пожалел что ли? — тут же строго, почти с подозрением, добавил тот.
— Да нет… — неуверенно сказал Кондрат. Голос его прозвучал глухо, чуждо.
— А вот это хорошо, — кивнул страж порядка. — Раз не жалко. Они нас не пожалеют. Будут саботировать, вредительством заниматься. Так что жалеть тут некого.
Он говорил дерзко, спокойно, будто речь шла не о людях, а о чем-то неживом, что мешало и нужно было давно убрать.
Кондрат слушал и чувствовал, как внутри всё немеет. Слова давили на грудь тяжёлым грузом.
— Можно я пойду? — спросил он тихо, с надеждой.
— Да можно, отчего же нельзя, — равнодушно ответил тот. — Пока хозяин придёт, да сборы часа два займут. Потом подойдёшь, запрёшь тут всё. Акт надо вам составить. Добро теперь всё колхозное, государственное. А раз так, за него спрос будет.
Он повернулся и ушёл внутрь дома, откуда доносились тревожные голоса, плач, причитания.
Кондрат сидел один в правлении. В избе стояла густая, давящая тишина. Воздух был тяжёлый, будто пропитанный чужим страхом и слезами. Кондрат смотрел в одну точку, снова и снова повторяя себе: так надо. Иначе нельзя. Что это — не жестокость, а нужда.
Но душа слов не принимала.
Он не знал, сколько прошло времени, прежде, чем скрипнула дверь и вошёл Степан Михайлович. Он бросил короткий взгляд на Кондрата, тяжело опустился на стул и громко, надсадно вздохнул.
— Ну что, Кондрат… — начал он устало. — Хочешь верь, хочешь нет. Не знаю, как остальные, а Пуляковы и правда, враги.
Кондрат поднял голову.
— Когда Гришка узнал, что их забирают,, продолжал председатель,, кричал так, что вся улица слышала. Орал, что проклинает советскую власть и жалеет только об одном — что не удалось общественный двор подпалить. Говорил, что пытался, да кто-то спугнул.
Степан Михайлович помолчал, словно всё ещё слышал этот крик.
— Тётка Луша ему рот затыкала, а он всё равно вопил. Про ненависть. Про то, что безштанные и голожопые долго не продержатся. Я-то сначала их жалел, — признался он тихо. — Думал: какие они враги? А оно, видишь, как вышло…
Кондрат смотрел на председателя с изумлением, не веря услышанному.
— Как так, Степан Михайлович? — выдохнул он.
— А вот так, — глухо ответил тот. — Я специально сходил, осмотрел двор. Со стороны оврага видны следы поджога. Ветками закидали, сразу и не заметишь. А если бы удалось…
Он не договорил, махнул рукой.
— И что же теперь будет?— прошептал Кондрат.
— Да кто ж его знает, — устало отозвался Степан Михайлович. — Повезли. В городе разберутся. А нам теперь комиссию собирать надо. Описывать всё, что в домах осталось. Сам понимаешь.
Кондрат кивнул, но вдруг его словно что-то кольнуло.
— А Ильины? — вырвалось у него почти испуганно.
Степан Михайлович поднял на него взгляд.
— Ильины? — повторил он. — А что Ильины… И они поехали.
Кондрат почувствовал, как внутри что-то оборвалось.
— Правда, Федьки с Надькой дома не оказалось, — добавил председатель. — Василий сказал, что ушли в город, к свояку. Адрес записали. В городе и возьмут.
Он устало провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть с него всё пережитое за этот день.
Кондрат встрепенулся.
Федьки дома не было, вместе с Надькой ушёл. Значит, поверил, не стал сидеть и ждать. Эта мысль принесла Кондрату облегчение, почти радость.
Он не представлял, куда мог податься Федька, как теперь будет жить, где прятаться и на что надеяться. Но одно Кондрат знал точно: его не забрали.
А вот новость о Пуляковых, о Гришке, действовала иначе. Она будто подтверждала всё, что говорили в райкоме, всё, о чём твердили коммунисты. Враги народа всё же есть. Не выдуманные, не придуманные на бумаге — настоящие, живые, рядом. Те, кто может улыбаться днём, а ночью идти уничтожать общественное добро.
Опасность, действительно, находилась близко.
Но советская власть была настороже.
Не все жители приняли перемены, и те, кому эти перемены не по душе, затаились, выжидают, могут в любой момент поднять головы.
Кондрат сидел, сцепив пальцы, и чувствовал, как внутри него постепенно выстраивается новая, жёсткая логика.
И если раньше он ещё колебался, ещё пытался примерить происходящее к конкретным людям, к знакомым лицам, то теперь убеждал себя: время требует не жалости, а решимости.
Так было легче.
Так было понятнее.
**
В деревне только и говорили, что о кулаках. Разговоры эти велись повсюду. Люди спорили, переговаривались, вспоминали, кто и что говорил раньше, кто как смотрел, кто в колхоз пошёл, а кто упёрся и остался при своём.
Постепенно большинство сходилось во мнении: да, недовольны кулаки были новой властью. Потому и в колхоз не пошли. Держали своё имущество, свой скот при себе, не хотели делиться. И чем больше об этом говорили, тем убедительнее всё выглядело. А когда стало известно про Гришку и его попытку поджечь общественный двор, сомнений у многих уже не осталось. Этот факт словно поставил точку: видимо, не зря забрали, они, действительно враги.
Созданная комиссия обошла все четыре дома. Ходили деловито, сразу, описывали имущество, считали, записывали. Столы, лавки, сундуки, коровы, овцы, плуги, бороны — всё находило своё место на бумаге. Живность вели в общий двор.
На собрании долго обсуждали, как распорядиться оставшимся добром. Решили, что большой дом Пуляковых будет отдан под школу. Старая изба, где до этого учились ребятишки, давно уже стала тесной и холодной. Зимой в ней было сыро, печь плохо держала тепло, дети сидели в тулупах и валенках, кутаясь и мёрзнув.
А дом Гришки был добротный. Просторный, с несколькими комнатами, которые легко можно было приспособить под классы. Печки там стояли хорошие, тёплые, сложенные на совесть. Зимой в таком доме дети не замёрзнут. Да и дров во дворе было заготовлено столько, что, по прикидкам, хватило бы не только на одну зиму, а, пожалуй, и на две.
Это решение колхозники восприняли с одобрением. Говорили, что так будет справедливо: раз уж добро перешло государству, пусть служит всем. Пусть дети учатся в тепле, пусть новая жизнь начинается с заботы о будущем.
И Кондрат, слушая эти разговоры, ловил себя на том, что сомнений в нём становится меньше. Всё складывалось правильно, по совести.
Новости о врагах и кулаках накрыли Завиваевых тяжёлым, чёрным крылом. Казалось, сама изба потемнела, потолок стал ниже, воздух тяжелее. Тревога поселилась и не отступала.
— Что же теперь будет? — с тоской спрашивала мужа Нюра, теребя край фартука.
— Не знаю, мать, не знаю… — отвечал Пётр, сидя на лавке. — Чего делать, ума не приложу.
— А чего тут сделаешь? — рассуждала Нюра, больше сама с собой, чем с мужем. — Идти-то нам некуда. Есть, конечно, у меня сестра в соседней деревне… да разве это спасение? День-два перекантоваться — и всё. Изба у них маленькая, ребятишек куча, самим тесно.
— Да чего там… — махнул рукой Пётр. — Если уж уходить, так далеко. Чтоб не нашли.
— А куда далеко? — тут же подхватила Нюра. — Где ж мы спрячемся? У нас с тобой хоть справки есть, а у Маринки с Митькой — никаких документов. Куда их девать?
— Ой, беда, Пётр, беда… — Нюра не сдержалась, всхлипнула, утирая слёзы. — Пропадём мы…
— Цыц! — сердито одёрнул её Пётр, но и в его голосе слышалась тревога. — Авось пронесёт. Мы ведь всё отдали. И скотину, и имущество. Что спрашивали — всё отдали. Сами в колхоз ушли.
— Отдать-то отдали… — не унималась Нюра. — Да ведь не хотел ты отдавать. Упирался. Ладно, Маринка уговорила, а то бы сейчас вместе с ними на телеге сидели.
Эти слова резали Петра по живому. Он отвернулся, закусил губу, но ничего не ответил.
Жена продолжала причитать. Из рук всё валилось, дела не делались. Мысли путались, сердце сжималось от страха за завтрашний день. Будущее пугало своей неопределённостью, своей близкой, ощутимой угрозой.
Маринка всё это слышала. Она сидела на своей кровати, молчала. Каждое слово ранило, лишало надежды. И без того на душе было муторно, а теперь становилось совсем черно.
В 12-00 вас ждет рассказ "Родственники", а в 14-30 повествование о жизни Чайковского.