На кухне пахло кофе и чем‑то сладким — Марина с утра возилась с тестом, не собиралась никого звать, так, узким кругом, но муж сказал:
— Ну что ты, позови Иру, мы ж семья.
Марина скривилась, но промолчала. Золовка Ира появится с опозданием, как всегда, в пальто нараспашку, с громким смехом и какой‑нибудь колкостью — она никогда не упускает случая показать, кто тут «настоящая хозяйка фамилии».
— Торт принесёт, — добавил муж, будто это что‑то исправит.
День был серый, слякоть под окнами, батареи еле тёплые. Марина ходила по квартире в шерстяных носках, шурша половиком. Из кухни доносился гул стиральной машины, мутный, равномерный — как фон к её мыслям.
Гости собирались к шести. Сын обещал прийти с девушкой, соседка из соседнего подъезда принесла салат, будто у них «традиция». Марина натянуто улыбалась, снимала с окна запотевшие тряпкой следы. Всё шло ровно, тихо, без радости, но и без беды.
Ира, конечно, опоздала. Минут на сорок. Зашла, шумно, будто ветер в подъезде прорвался. В руках коробка — яркая, с бантом.
— Ну, именинница, принимай, — произнесла, ставя на стол.
Марина машинально сказала «спасибо», обняла через плечо. Холодные у неё руки, колючие.
Все сели, что‑то жевали, говорили вполголоса. Сын Миша уткнулся в телефон, муж наливал по чуть‑чуть — «за здоровье». Ира шутила, громче всех, как будто ей одной весело.
Торт остался под полиэтиленом, будто необъявленный гость.
— Ну что ты не режешь подарок? — спросила Ира. — Не у всех есть такой кулинарный шедевр!
Марина сняла крышку, поставила торт посередине стола. Белый крем, шоколадная окантовка и надпись. Сначала никто ничего не сказал. Потом соседка выдохнула:
— Ой… господи…
Марина смотрела на буквы: красная мастика, неровно, но чётко.
*"Любимая, пятьдесят — не повод делать вид, что ты счастлива."*
Тишина легла мгновенно. Даже телевизор где‑то за стеной стих. Миша убрал телефон, посмотрел на мать, потом на отца. Ира поджала губы, будто сама только что прочла.
— Это… — начала Марина, но голос сел.
— Да ладно, — отмахнулась Ира. — Шутка. Конфетная, магазинная. Я ж не писала!
Но все видели — торт не магазинный. Домашний, неровно выровненные бока, запах сливочного масла, чуть подгоревший корж.
Муж кашлянул, налил себе ещё.
— Ну чего вы, действительно, ерунда…
Его голос утонул в холодном воздухе.
Марина села, держа нож. Пальцы скользили по ручке, крем прилип к лезвию. Она разрезала ровно, без слов. Гости притворялись, что всё в порядке: кто-то неловко засмеялся, кто-то отвёл глаза.
— Мариша, не принимай в голову, — подошла соседка. — У людей фантазия...
Ира хмыкнула:
— Главное, внимание, правда?
Марина подняла взгляд.
— Ага. Главное, внимание.
Она встала, пошла на кухню, включила кран — из трубы полетели ржавые брызги. Протекает, как всегда. Пока набирала воду, за спиной слышались смешки.
Потом — гул стиральной машины, стук крышки мусорного ведра. И всё это вместе создавало какое‑то странное ощущение: будто день рождения уже закончился, а потом продолжается по инерции.
Сын подошёл позже, неслышно.
— Мам, ты... не обижайся, ладно?
— А чего мне обижаться? — она повернулась, улыбнулась боком. — На торт? Или на надпись?
Он замолчал.
— Просто… ну, Ира хотела как‑то… как бы весело.
— Весело?
— Да. Я видел, как она там писала, — вырвалось у него. — Я говорил, не надо.
Марина застыла.
— Ты видел?
— Ну… — он повёл плечом. — Я думал, шутка.
Она выключила кран, вода ещё капала, эхом по раковине.
Когда вернулись к столу, Ира уже рассказывала, как ей тяжело работать с кадрами. Марина села напротив, слушала. Всё привычно: та говорит, муж кивает. Ничего нового.
Она наливала чай. Руки дрожали — не от злости даже, от странного чувства: будто она целый вечер прожила зря.
— А ты чего мрачная такая? — Ира усмехнулась. — Стареем, да? Ну, не переживай. У кого теперь пятьдесят — та ещё молодая!
Сын мимолётно посмотрел на мать, потом резко встал:
— Я выйду, позвоню.
Дверь клацнула. Все притихли. Марина глотала чай, он остыл.
— Смотри, не обидься, правда, — Ира придвинулась ближе, — я же просто хотела весело. А то у вас всё серьёзно и скучно.
Марина улыбнулась немного натянуто.
— Весело получилось. Только скажи — зачем такие слова?
Ира вздохнула.
— Ну а что? Надо уметь смеяться над собой. А ты всё делаешь вид, что счастлива. Разве нет?
Соседка встала, сказала:
— Я помогу посуду убрать.
И ушла. Остались только они — сестра мужа, муж и этот нехитрый торт, расплывшийся под лампой.
— Ты не волнуйся, — сказал муж, — Ира всё от души.
Марина посмотрела на него.
— От души у вас как-то криво выходит.
Тот потупился, стал собирать вилки.
Потом замолчали все. На кухне тикали часы, от шрама на потолке капала капля влаги — тёмное пятно росло.
Марина вдруг поняла, что если сейчас не встанет, то останется в этой кухне навсегда — между запахом мокрых салфеток и кремом, который прилип к скатерти.
Она поднялась, прошла к окну. За стеклом темнота, фонари отражаются в мокром асфальте. Короткий день закончился, как всегда, будто не начавшись.
— Мам, — сказал Миша, вернувшись, голос осторожный, — я тут подумал…
Он осёкся. Смотрел куда‑то в сторону, словно боялся.
— Что? — тихо спросила она.
— Ты только не злись. Просто... я кое‑что знаю. Про торт.
Ира повернулась:
— Миш, не начинай!
Он поднял глаза.
— Так это же не ты писала, Ира. Ты только принесла.
Молчание. Потом скрип половиц. Муж поднялся.
— Миша, замолчи.
— Нет, — сказал сын. — Пусть знает.
Марина медленно обернулась. Сердце у неё почему‑то било так ровно, будто всё давно уже решено.
— Кто? — спросила она.
Миша посмотрел на отца.
— Скажи сам, пап.
Тот открыл рот, но слов не вышло. Только стакан на столе звякнул об край.
Ира тихо сказала:
— Я ж, говорила, не стоило…
В квартире стало холодно, будто кто‑то открыл окно. Капли с подоконника скользили на пол. Гул стиральной машины оборвался.
Марина сжала край стола.
— Значит… это ты?
Муж посмотрел на неё, словно впервые видел.
— Ну… это просто… шутка. Я думал… тебе понравится.
— "Не повод делать вид, что счастлива"? — повторила она.
Он молчал.
Марина откинулась на спинку стула, видела, как по потолку, прямо над люстрой, побежала новая трещина. Медленно, будто тянулась за их вчерашними словами.
Ира опустила голову. Миша стоял, сжав кулаки.
Марина вдруг тихо рассмеялась. Смех вышел странным, коротким, без радости, но громким.
— Ну вот. Хотели праздник — вот он.
Она встала и пошла в коридор. Отдвинула занавеску, посмотрела в тёмный подъезд. Сырая штукатурка, запах мокрой шерсти, лифт опять не работал.
Повернулась к ним.
— Вы доешьте. Я потом приберу.
И ушла в кухню. Там под краном стоял пустой поднос от торта.
Она включила воду. Из трубы шёл визгливый звук, потом ровная струя.
Из комнаты донёсся голос Иры:
— Может, мне домой уже? Что‑то настроение не то стало…
Миша тихо ответил:
— Да, лучше иди.
Марина стояла, глядя, как вода бьёт по коржу. Белый крем растворяется, красные буквы расплываются. С каждым разом всё тише, просто пена и грязная лужа.
Она выключила кран. Комната погрузилась в тишину.
В этот момент за окном кто-то резко постучал по стеклу. Три раза, быстро.
Марина нахмурилась, подошла к окну. Там никого. Только отражение её собственного лица и мокрые огни двора.
Она отдёрнула занавеску, собираясь уйти — и заметила на подоконнике конверт. Тонький, тёмно-серый, как будто кто-то сунул в щель между рамами. Без подписи.
Марина провела пальцем по краю, почувствовала шершавую бумагу и почему-то не открыла.
Положила рядом, на сухое место у плиты.
Вышла в комнату — муж уже стоял в пальто, говорил что-то Ире:
— Я тебя довезу.
— Не надо, — устало ответила та. — Сам разберись.
Марина молча посмотрела на них. Никто не встретил взгляд.
Миша стоял у двери кухни.
— Мам… а этот конверт… это не от меня. Я не видел его.
Она ничего не ответила.
С улицы донёсся резкий гудок машины. Муж торопливо застегнул молнию, Ира шагнула за порог.
Марина осталась одна.
Вода снова капала из крана.
Она облокотилась о стол, достала конверт. Внутри лежал снимок. Старый, выцветший. Она — молодая, муж рядом, Ира чуть поодаль. У всех одинаковые улыбки.
Только на обратной стороне — знакомый почерк.
*"Некоторые вещи не хоронятся под кремом."*
Марина медленно положила снимок на стол, посмотрела на темнеющее окно. В подъезде погас свет.