В трехкомнатной «сталинке» с потолками, уходящими в бесконечность, стоял холод, достойный морга. Нина Андреевна сидела в кресле, укутанная в три колючих шерстяных пледа, и все равно чувствовала, как ледяной сквозняк облизывает её щиколотки.
Окно в гостиной было распахнуто настежь. За окном выл февральский ветер 2025 года, швыряя в комнату горсти колючего снега.
— Зоя! — позвала Нина Андреевна. Голос у неё был слабый, надтреснутый, как старый фарфор. — Зоя, закрой, пожалуйста. Я околела.
Из кухни выплыла Зоя. Троюродная племянница. Женщина-танк, женщина-катастрофа. На ней были короткие шорты, обтягивающие рыхлые бедра, и майка, из-под которой выпирало всё, что должно быть скрыто. Зоя жевала яблоко, смачно, с хрустом, брызгая соком.
— Ой, ну что вы опять начинаете, теть Нин? — она говорила с набитым ртом, и это выглядело омерзительно. — Свежий воздух полезен. Викулечке нужно дышать, у неё иммунитет формируется. Или вы хотите, чтобы ребенок в вашей затхлости чах?
«Викулечка».
Это имя было крючком, на который Нина Андреевна попалась, как глупая плотва. Три месяца назад Зоя возникла на пороге с чемоданом и младенцем в переноске. Она рыдала, размазывая дешевую тушь, и тыкала Нине Андреевне в лицо свидетельство о рождении.
— В честь вашей погибшей дочки назвала! — вопила она. — Виктория! Сама голодаю, но память чту!
Нина Андреевна, которая двадцать лет жила в черно-белом кино после аварии, унесшей её Вику, поплыла. Сердце, зацементированное горем, дало трещину. Она впустила «родню». Пообещала отписать квартиру этой крохе, этой новой Виктории, лишь бы рядом была живая душа.
Но вместо души она получила паразита.
Зоя освоилась мгновенно, как плесень на сырой стене.
— Ну и холодина... — прошептала Нина Андреевна, пытаясь встать. — Где моя трость? Зоя, я не вижу трость. И очки.
Зоя закатила глаза, опираясь плечом о косяк. Она выглядела наглой, сытой и абсолютно равнодушной.
— А я почем знаю? Вы вечно всё теряете. Склероз, теть Нин, дело такое. Ищите лучше. А окна я не закрою. Врач сказал — проветривать.
На самом деле никакой врач ничего не говорил. Ребенок, которого Зоя в основном держала в дальней комнате или сплавляла какой-то подруге «погулять», был лишь инструментом.
Зоя специально выстужала квартиру. Она специально переставляла мебель, чтобы подслеповатая хозяйка натыкалась на углы, набивая синяки. Очки и трость исчезали с завидной регулярностью, превращая Нину Андреевну в беспомощного слепого котенка в собственном доме.
— Я в туалет хочу, — сказала Нина Андреевна. — Помоги дойти.
— Экая барыня! — фыркнула Зоя, швыряя огрызок яблока в мусорное ведро с расстояния трех метров. Промахнулась. Огрызок шлепнулся на пол, оставив липкое пятно. — Сами, всё сами. Ножки есть — топайте. Не нравится — валите в дом престарелых. Там вам и судно подадут, и сопли вытрут. Вы тут всё равно зажилась, теть Нин. Небо коптите, а молодой матери с ребенком тесно.
Она развернулась и ушла на кухню, где загремела кастрюлями. Оттуда потянуло запахом жареного лука и чего-то пригоревшего.
Нина Андреевна осталась сидеть в ледяном кресле. Слезы навернулись на глаза, но она запретила себе плакать.
«Дом престарелых», значит.
Она чувствовала себя не хозяйкой элитной недвижимости, а старой мебелью, которую готовят к вывозу на свалку. Зоя вела себя так, будто дарственная уже подписана, а Нина Андреевна — досадное недоразумение, которое никак не освободит жилплощадь.
Хозяйка попыталась нашарить рукой очки на столике. Пусто.
Только пыль. Зоя не убиралась. Зачем? Грязь — это тоже оружие.
Внутри Нины Андреевны, под слоями страха и немощи, вдруг шевельнулось что-то давно забытое. Злость.
Не та, стариковская, брюзжащая. А холодная, острая, как скальпель.
«Зажилась... Ну погоди, милая. Посмотрим, кто кого переживет».