Часы на стене показывали шесть вечера. Старые, с боем, ещё от мамы остались. Зинаида стояла у окна и смотрела, как снег падает крупными хлопьями. Город укрывался белым, готовился к празднику. Тридцать первое декабря.
Двадцать лет. И ни одного Нового года без этих слов в голове.
«Я вернусь до курантов. Дождись».
Она провела пальцами по стеклу. Холодное. За окном – детский смех, кто-то тащил ёлку, запоздалый покупатель. Обычная предновогодняя суета. А внутри – тишина. Та самая, которая поселилась в ней двадцать лет назад и никуда не делась.
***
В тот вечер тоже шёл снег. Она была моложе на двадцать лет – тридцать восемь, ещё верила в чудеса. Тимофей стоял в прихожей, уже в куртке, и смотрел на неё своими карими глазами. Тогда они были другими – живыми, тёплыми.
– Вызывают, – сказал он. – Прости. Ничего не могу объяснить. Ты же знаешь.
Она знала. Он служил. Не спрашивала лишнего, научилась за годы.
– Когда?
– Сейчас. Машина ждёт внизу.
Без четверти десять. До Нового года – два часа с небольшим.
Он подошёл, взял её лицо в ладони. Тёплые. Шершавые от работы.
– Я вернусь до курантов, – сказал тихо. – Дождись. Мне нужно тебе кое-что сказать. Важное.
Она кивнула. Не заплакала – умела держать себя.
– Дождусь.
Дверь закрылась. Его шаги по лестнице. Потом – тишина.
Она простояла у окна до утра. До рассвета. Куранты пробили – без него. Она ждала. Час. Ещё час. Неделю.
Месяц.
Он не вернулся.
***
– Мам, ты опять у окна стоишь?
Зинаида вздрогнула. Обернулась.
Настя – тёмно-русые волосы рассыпались по плечам, зелёные глаза, яркие, как у отца были. Тридцать два года, а для неё всё ещё девочка.
– Задумалась просто. Как доехала?
– Нормально. Пробки на выезде из области, но успела. – Настя сняла пуховик, прошла на кухню. – Пахнет вкусно. Что готовишь?
– Оливье. Селёдку под шубой. Как всегда.
Дочь улыбнулась.
– Традиция.
Зинаида вернулась к столу. Резала картошку, и руки работали сами, а мысли – там, двадцать лет назад.
Первый год она ждала. Каждый день – к окну, каждый звонок – к телефону. Он не приходил. Не звонил. Не писал. Она пыталась узнать через знакомых, но натыкалась на молчание. «Не можем сказать. Не имеем права». Военные.
На второй год она перестала ждать. Заставила себя.
На третий – согласилась выйти за Виктора.
Он был рядом. Три года ходил рядом, ждал. Не давил. Не торопил. Просто был. Когда она сказала «да», он не прыгал от радости – принял спокойно, как принимал всё в жизни.
Не любила его так. Но уважала. Он знал, что в её сердце есть закрытая комната, и не ломился туда. За это была благодарна.
Двенадцать лет вместе. Настя его дочерью не была – от первого брака, он её удочерил. Хороший был человек.
А потом – сердце. Пять лет назад. Ушёл тихо, во сне. Она проснулась утром, а он уже холодный.
Пять лет без него. Пять лет снова одна.
***
Настя уснула рано. Устала с дороги, да и завтра вставать – обещала подругам позвонить, поздравить. Ушла в свою комнату, ту самую, где выросла.
Зинаида осталась одна.
Десять вечера. Телевизор бормотал что-то праздничное, но она не слушала. Сидела в кресле, смотрела на ёлку. Маленькая, искусственная, Настя привезла в прошлом году. «Мам, ну нельзя же без ёлки. Что ты как не живёшь».
Живёт. Просто – по-своему.
Она посмотрела на свои руки. Морщинистые уже. На правом запястье – шрам, белый, старый. В ту ночь, когда он не вернулся, она разогревала чайник и обожглась. Не заметила, как кипяток лился на кожу. Боль пришла потом.
Под шестьдесят. Русые волосы с нитями седины, собранные в тугой узел. Серо-зелёные глаза, выцветшие от времени. Она себя в зеркале иногда не узнавала – ждала увидеть ту, тридцативосьмилетнюю, а видела старуху.
Хотя какая старуха. Бабушкой ещё не стала – Настя не торопилась с детьми. «Карьера, мам. Потом».
Часы показывали половину двенадцатого.
Через полчаса – куранты.
Она закрыла глаза. И вдруг – как наваждение – представила его. Тимофея. Каким он был тогда – сорок лет, высокий, крепкий. Карие глаза, тёмные волосы. Руки – сильные, тёплые.
«Я вернусь до курантов».
Не вернулся.
Стук в дверь.
Она вздрогнула. Открыла глаза. Показалось? Телевизор, голова Путина на экране, поздравление.
Снова стук.
Настя спит. Кто в такое время?
Зинаида поднялась из кресла. Ноги затекли – засиделась. Прошла в прихожую. Глянула в глазок.
Сердце остановилось.
На площадке стоял мужчина. Седые волосы, коротко остриженные. Лицо – в морщинах, незнакомое. Но глаза…
Карие. Потемневшие, как старое дерево.
Она узнала бы их из тысячи.
***
Руки дрожали, когда она открывала замок. Два оборота – и дверь распахнулась.
Он стоял на пороге. За шестьдесят – это было видно. Опирался на трость, тёмную, деревянную, с потёртой ручкой. Левая нога подводила – она заметила, как он перенёс вес на правую.
– Зина.
Его голос. Изменился – стал ниже, хриплее. Но это был его голос.
Она молчала. Не могла говорить.
– Я обещал вернуться до курантов, – сказал он. – Прости, что так долго.
Она отступила на шаг. Впустила его.
Он вошёл тяжело. Трость стучала по полу. Она заметила – пальто старое, но чистое. Обувь – стоптанная.
– Раздевайся, – сказала она, и голос не слушался. – Чай поставлю.
Он снял пальто. Под ним – свитер, простой, серый. Худой стал, не такой крепкий, как раньше.
Она прошла на кухню. Руки всё ещё тряслись, когда ставила чайник. Он вошёл следом, тяжело сел на стул. Трость прислонил к столу.
– Ты постарела, – сказал он. И тут же добавил: – Я тоже.
Она повернулась к нему.
– Двадцать лет.
– Двадцать лет.
Молчание. Чайник зашумел.
– Где ты был?
Он опустил глаза.
– Осколок. Под Гудермесом. Я месяц был между жизнью и смертью.
Чечня. Она тогда догадывалась. Не хотела верить.
– Потом – госпиталь. Сначала здесь. Потом Германия. Реабилитация. Десять лет, Зина. Десять лет, пока снова встал на ноги. – Он постучал по трости. – Эта – навсегда. Позвоночник задело.
Она села напротив. Ноги не держали.
– Почему не написал? Не позвонил?
– Первые годы – не мог. Физически. Потом… – Он помолчал. – Потом узнал, что ты вышла замуж. Думал – не имею права ломать тебе жизнь. Ждал. Ты свою жизнь построила.
– Откуда узнал?
– Знакомые. Когда вернулся в Россию – спрашивал. Город маленький.
Она смотрела на него. Чужой человек. Старик с тростью. Морщины, седина, потухшие глаза.
Но когда он поднял взгляд – она увидела того, другого. Того, кто стоял в прихожей двадцать лет назад и обещал вернуться.
– Я искал тебя, – сказал он. – Ещё пять лет искал. Ты сменила фамилию.
– Замуж вышла.
– Я знаю. Знаю, что овдовела. Узнал недавно. И решил…
Он не договорил.
Часы в комнате пробили. Одиннадцать сорок пять.
– Решил – что? – спросила она.
Он достал из кармана что-то маленькое. Бархатная коробочка, потёртая от времени.
– Я купил его за неделю до того вечера. Хотел надеть тебе на палец, когда пробьют куранты.
Она смотрела на коробочку. Не могла пошевелиться.
Он открыл.
Тонкое золотое кольцо. Простое. Без камней.
– Посмотри внутри.
Она взяла кольцо. Руки дрожали. Поднесла к глазам.
На внутренней стороне – гравировка. Два числа: 31.12.
Дата. Та самая дата. Тридцать первое декабря.
Он хотел сделать ей предложение в ту ночь.
Она выронила кольцо. Оно со звоном покатилось по столу. Он поймал, сжал в кулаке.
– Зина…
Она не слышала. В голове – шум, гул, как будто всё, что копилось двадцать лет, рвалось наружу.
– Ты ждала? – спросил он.
Она подняла на него глаза.
– Три года. Три года ждала. Потом… не смогла больше.
Он кивнул.
– Я понимаю.
– Не понимаешь. – Голос сорвался. – Ты не понимаешь. Я каждый Новый год – у этого окна. Двадцать раз смотрела на куранты и вспоминала. Каждый раз.
Он встал. Тяжело, опираясь на трость. Подошёл к ней.
– Зина.
Она посмотрела на его руку. Протянутую. Шершавую. Старую.
– Я не знаю, – сказала она. – Я любила того мальчика. Того, который ушёл. А ты… ты чужой. Мы оба чужие.
Он не убрал руку.
– Я прошёл ад, чтобы вернуться. Двадцать лет. Каждый день – ради этого момента.
Она встала. Ноги дрожали.
– Пойдём на балкон, – сказала она. – Куранты скоро.
Он не спросил, что это значит. Просто пошёл за ней.
***
Балкон был крошечный. Еле уместились вдвоём. Город внизу сверкал огнями, где-то хлопали первые петарды. Снег падал крупными хлопьями – такой же, как двадцать лет назад.
Он стоял рядом. Трость упиралась в пол. Она чувствовала его тепло – даже через пальто.
– Дай руку, – сказал он.
Она протянула. Правую. Он заметил шрам на запястье.
– Это ещё от тогда?
– Да. Обожглась, когда ты ушёл.
Он провёл пальцем по шраму. Тёплым. Шершавым.
– Мы оба несём следы той ночи.
Она не ответила.
Часы в комнате начали бить. Раз. Два. Три.
Она считала. Семь. Восемь. Девять.
Он вложил кольцо ей в ладонь. Не надел – просто вложил.
Десять. Одиннадцать.
– Я не прошу ответа, – сказал он. – Я просто сдержал обещание.
Двенадцать.
Куранты.
Где-то внизу закричали «ура», полетели фейерверки. Небо окрасилось всполохами.
Она молчала.
Смотрела на него – старого, сломанного, с тростью.
И видела того мальчика. Того, кто двадцать лет назад обещал вернуться.
Вернулся.
Она сжала его руку. Не ответила словами. Но пальцы не разжала.
Кольцо лежало в её ладони. Тёплое. Гладкое.
Снег падал. Город гудел праздником. А они стояли на балконе – два старых человека, которые когда-то были молодыми.
И она не отпускала его руку.