Утром панельный дом гудел, как улей. Соседи хлопали дверями, в подъезде кто‑то ругался на лифт, а у нас на кухне шипела сковорода. Лидия Аркадьевна стояла у плиты в своем неизменном халате с павлинами и ворочала котлеты, как будто от этого зависела судьба мира.
— Вера, ну что ты за человек, — вздохнула она, даже не повернувшись. — Листья салата помыть — не космическая наука. Гости уже скоро, а у нас половина не готово.
Я молча терла зелень под ледяной водой и чувствовала, как пальцы немеют. Запах жареного мяса, майонеза, маринованных огурцов смешивался с запахом хлорки из коридора и дешевого освежителя воздуха с ароматом «морской бриз». Воздух был густой, тяжелый, как сама эта квартира, в которой каждая чашка, каждая салфетка стояли так, как решила Лидия Аркадьевна.
— Дочка, покажи мне салат, — раздался из комнаты голос моей мамочки.
Она уже полчаса висела на видеосвязи в телефоне, прислоненном к сахарнице. На экране — её лицо в очках, внимательно разглядывающее нашу кухню.
— Ой, а почему ты огурец так крупно режешь? — тут же заметила она. — Мелко надо, мелко. И майонеза мало, положи еще ложку, ну.
Две матери. Одна — в живую, другая — в телефоне. Обе знают, как «правильно». А я стою между ними, с мокрыми руками, и чувствую себя поваром в чужом заведении.
Андрей прошел мимо, чуть улыбнулся, поцеловал меня в висок.
— Мам, да все нормально, — сказал он, глядя на экран. — Вера отлично делает. Не волнуйся.
Моя мамочка на экране смягчилась, но тут же повернула камеру, чтобы показать сервированный стол у себя дома.
— Вот так надо, видишь? Салатниц много не бывает. И не забудьте хрустящие хлебцы купить, они к салатам хорошо.
Слово «хлеб» задело меня за живое. Я машинально погладила взглядом свою сумку, стоявшую в коридоре. Внутри, под косметичкой и кошельком, лежали заграничный паспорт и билеты до Тбилиси. Сегодня днем я должна была улететь. Не к морю, не на отдых. В другую жизнь.
Сергей прислал маршрут еще на прошлой неделе: перелет, маленькая съемная квартира, первые месяцы работы в его проекте. Старый университетский друг, единственный человек, который за последние годы говорил со мной не как с приложением к Андрею, а как с отдельным человеком.
— Вера, убери уже этот веник из угла, — Лидия Аркадьевна вывела меня из мыслей. — Позор какой, люди придут, а у нас как в черновом варианте.
Люди. Родственники Андрея. Большой клан, как любит говорить свекровь. Сегодня годовщина нашей свадьбы, круглая дата, все «должны собраться». Это «должны» звучало приговором.
Я посмотрела на часы — стрелки подбирались к полудню. Гости обещали быть через час.
Еще час. Час, и я уйду «за хлебом». И не вернусь.
Я ловила на себе взгляды — мамины через экран, Лидии Аркадьевны поверх очков, Андрея — виновато‑неуверенный. Все они были уверены, что знают, что для меня лучше. Они втроем сорвали мне жизнь по кусочку, аккуратно, как плёнку с новой посуды.
Я вспоминала, как много лет назад Лидия Аркадьевна позвонила в деканат и сообщила, что я «семейная женщина» и мне не к чему ехать на учебную стажировку за границу, где «одни искушения». Стажировка, о которой я мечтала с первого курса. Потом Андрей, ссутулившись, сказал, что ему будет трудно без меня, что мама волнуется, «давай не поедем, ладно?». И я осталась.
Потом была история с дальнейшей учёбой. Я принесла домой буклет, показала программы, глаза горели, я говорила быстро, спотыкалась о слова. А Лидия Аркадьевна только усмехнулась:
— Тебе бы о детях думать, а не о своих фантазиях.
Андрей промолчал. Молчание — его любимый способ говорить «нет».
Я вытерла руки о полотенце и глубоко вдохнула. Чеснок, уксус, жареный лук. Запах нашего брака.
— Я схожу за хлебом, — сказала я, стараясь говорить ровно. — Буханка закончилась, а без хлеба как‑то неудобно.
— И купи батон, — тут же вмешалась моя мамочка с экрана. — И эти… круглые, как они… булочки.
— Булочки не надо, — отрезала Лидия Аркадьевна. — Хлеба достаточно. Иди, только быстро. Через час все уже будут.
Я кивнула. В коридоре надела пальто, взяла сумку. Пальцы дрожали, когда я закрывала дверь. Стук замка прозвучал как щелчок затвора.
В лифте меня шатнуло. Сердце стучало где‑то в горле, воздух был спертый, пахло табачным дымом от соседей. Я прижала к себе сумку, как ребенка.
«Я не вернусь», — проговорила я шепотом, сама себе. — «Никогда».
Машина до аэропорта попалась старая, с потрескавшейся кожей сидений. Водитель молчал, а я смотрела в окно. Панельные дома проплывали, как серые коробки моего прошлого. В каждом окне — чья‑то жизнь, чья‑то Лидия Аркадьевна, чья‑то мамочка на экране.
В голове всплывали эпизоды, как кадры из чужого фильма. Я, стоящая с чемоданом у двери, когда узнала, что стажировка отменена. Слезы, спрятанные в ванной под шум воды. Я, держащая буклет дальнейшего обучения, который потом аккуратно выбросила в мусорное ведро, чтобы никто не видел. Каждый такой кадр превращался в тихую клятву: не вернуться, не дать себя уговорить, не позволить снова решить за меня.
Когда аэропорт показался впереди, огромный, стеклянный, я почувствовала странное облегчение. Как будто этот серый гигант был не просто зданием, а воротами в возможность дышать.
Сергей ждал меня у входа. Высокий, в темной куртке, с бумажным стаканом в руке.
— Держи, — он протянул мне горячий напиток. — С сахаром, как ты любила.
Я взяла стакан, тепло обожгло ладони.
— Ты… как? — он внимательно посмотрел на меня.
— Страшно, — честно сказала я. — И в то же время… спокойно.
Он кивнул и достал из папки распечатанные листы.
— Вот наш маршрут. Сначала перелет до Тбилиси, потом квартира. Я нашел недорого, хозяин нормальный, уже поговорили. Первые месяцы я тебя подтяну по работе, не переживай.
Его голос был ровный, деловой. Ни тени ухаживания, ни намека на что‑то личное. Мы оба знали: это союз. Не любовников, а людей, которые устали жить по чужой воле.
Внутри было шумно. Объявления о рейсах, скрип тележек, детский плач, чей‑то смех. Я ловила запах выпечки из буфета, смешанный с духами прохожих и металлической прохладой кондиционеров.
Я уже проходила к стойке регистрации, когда телефон в сумке завибрировал. Сердце ухнуло. Я почти знала, кто там.
Андрей.
Я успела зарегистрировать багаж, когда звонок повторился. Потом еще раз. Я выключила звук, но через мгновение пришло сообщение от мамочки: «Дочка, ты где? Не могу дозвониться, свекровь волнуется».
Я закрыла глаза. Вдох. Выдох. Я в очереди на досмотр. Еще немного — и всё, билет превратится в полёт, а не в бумагу.
Телефон снова зазвонил. На этот раз — видеозвонок от Андрея. Я уже тянулась нажать «отклонить», как вдруг представила, что будет дома: звонок в дверь, Лидия Аркадьевна с поджатыми губами, мамочка в телефоне, полный стол, гости на пороге, а меня — нет.
Я нажала «принять».
Лицо Андрея появилось крупным планом, немного перекошенное.
— Вера, где ты? — с порога выпалил он. — Гости уже подходят, мама тут, все сидят, а тебя нет! Ты же за хлебом пошла, какое еще Шереметьево?..
Последнее сорвалось у него случайно, видимо, он уже догадался по фону, по гулу вокруг. Сзади в кадре мелькнула Лидия Аркадьевна, ее глаза сузились.
— Вера, включи громкую связь, — раздался строгий мамочкин голос где‑то рядом с ним. — Чтобы мамочка тоже слышала.
Андрей вздохнул, нажал что‑то, и комната расширилась звуком: звон посуды, гул голосов, кто‑то шепотом спрашивает: «Что случилось?», кто‑то прыскает: «Да ну, не может быть…».
Я стояла посреди терминала, телефон у уха, а они все — в одной комнате. В комнате, где я больше не хотела быть.
— Так, — Лидия Аркадьевна заговорила ледяным тоном. — Объясни нам, пожалуйста, где ты и когда вернешься с хлебом.
Я сглотнула. Могла бы соврать. Сказать, что очередь, что пробка, что сейчас буду. Но я вспомнила все те разы, когда молчала, когда глотала свои желания. И поняла: если совру сейчас — не уеду.
— Я в Шереметьево, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — И я не вернусь. Я улетаю по своим делам.
В комнате на том конце связи наступила тишина. Даже звяканье посуды прекратилось, как будто кто‑то выключил звук.
— В какие еще дела? — холодно спросила Лидия Аркадьевна. — Ты замужняя женщина. У тебя годовщина свадьбы. Ты куда собралась, Вера?
Я почувствовала, как внутри поднимается волна. Страх и освобождение перемешались, как горячее и холодное.
— В Тбилиси, — произнесла я. — С Сергеем Полянским. Помнишь такого?
Фамилия выскользнула сама собой, как рыба из рук. На том конце трубки действительно повисла гробовая тишина. Даже шум гостей будто растворился. Я услышала только собственное дыхание и далекий голос диктора в аэропорту, объявляющего посадку на какой‑то рейс.
Я представила лица в той комнате. Мою мамочку, которая хваталась бы за сердце. Родственников, переглядывающихся через стол. Андрея, который мечется между матерью и женой. И Лидию Аркадьевну, чье молчание сейчас было страшнее любого крика.
— Мам? — неуверенно позвал Андрей. — Ты чего?.. Ты знаешь этого Сергея, да? Мам?
Ответа не последовало. Секунда. Другая. Потом связь оборвалась. Они просто сбросили звонок.
Я стояла, смотрела на черный экран телефона и чувствовала, как у меня дрожат колени. Диктор объявил посадку на наш рейс. Сергей коснулся моего локтя.
— Нам пора, — тихо сказал он.
Я кивнула и двинулась к досмотру, чувствуя, как каждая клеточка тела сопротивляется и в то же время тянется вперед. Лента транспортера, металлическая рамка, люди впереди и сзади. Я разувалась, клала сумку в пластиковый ящик, когда телефон снова завибрировал.
Сообщение от Андрея. Всего одна строка, а под ней — пометка: «переслано от мамы».
«Найди её. Ты не понимаешь, во что она ввязалась».
Лента транспортера тронулась, моя сумка уехала в темный зев, как в пасть. Я прошла через рамку, она пискнула, охранник вежливо попросил снять часы. Пальцы дрожали так, что застежка никак не поддавалась.
Сообщение от Андрея жгло карман. «Найди её. Ты не понимаешь, во что она ввязалась». Я знала: писала это не его рука. В каждом слове слышался знакомый холодный прищур.
В самолете пахло старым пластиком, кондиционером и чем‑то мучным из кухни. Люди возились с ремнями, кто‑то нервно смеялся, кто‑то зевал. Я смотрела в овальное стекло, где пока было видно только крыло и мелькающие спецмашины.
Сергей сел рядом, пристегнулся и долго вертел в руках телефон, но так и не разблокировал.
— Тебя пугает не полет, да? — не выдержала я.
Он медленно выдохнул.
— Веру, тебя должна пугать не дорога, а то, куда мы с тобой лезем, — хрипло сказал он. — И то, к кому.
Я повернулась к нему.
— Можешь говорить прямо. Они уже и так думают, что я сбежала с любовником ради приключения.
Он криво усмехнулся, но глаза оставались темными, настороженными.
— Мой отец, — начал он, — был деловым напарником твоего свекра. Тогда мне было лет десять, я мало что понимал. Вдруг на него навесили всю вину за мошенническую схему. Домой приходили люди с удостоверениями, переворачивали шкафы. Мать плакала, отец ходил серый, как стена.
Самолет толкнуло, он поехал по полосе, гул усилился, слова Сергея пробивались сквозь вибрацию.
— Официально всё выглядело так, будто он один всё провернул за спиной "уважаемой семьи". А знаешь, кто спас твоего свекра? Твоя свекровь. Она обошла всех нужных людей, подсунула им другие бумаги. Переложила чужую вину на моего отца. Нам тогда еле дали выжить. Он так и не оправился.
Я вцепилась пальцами в подлокотники. В ушах трещало от перепада высоты, а внутри — от понимания.
— Откуда ты знаешь? — выдавила я.
— Я много лет собирал. Письма, счета, черновики договоров, служебные записки. Нашел людей, которые тогда боялись говорить. — Он наклонился ближе. — И нашел следы, как Лидия Аркадьевна просила закрывать глаза на факты. Твой муж об этом не знает. Для него она святая женщина, которая тащит семью на себе.
Самолет выровнялся, загудело ровнее, стюардесса прошла мимо, раздавая улыбки и пластиковые стаканчики. Мне хотелось воды, но горло стояло колом.
— Зачем тогда я? — спросила я. — Почему нельзя просто отнести это в первое попавшееся издание?
— Потому что здесь все связаны. — Он сжал губы. — Нужна площадка за границей. Язык, контакты, люди, которые не будут оглядываться на знакомых твоей свекрови. Ты это умеешь. Ты переводчик, ты уже работала с иностранными средствами массовой информации. Я не хочу мстить. Я хочу, чтобы правда была записана. А ты решишь, как именно.
Он достал из внутреннего кармана крошечный металлический предмет, положил мне в ладонь. Холодный, гладкий.
— Здесь все, — тихо сказал он. — Копии. Оригиналы в надежном месте. Если ты сейчас скажешь «нет» — я слезу в Тбилиси и уйду. Но тогда ты вернешься в ту же комнату, где за столом сидит женщина, которая когда‑то утопила другую семью, чтобы спасти свою. И которая уже начала топить тебя.
Я сжала металлический накопитель так, что ногти впились в кожу. За окном проплывали облака, белые, как сахарная пудра на мамочкиных пирожных. Детский запах праздника и взрослый привкус лжи смешались во рту.
В Тбилиси нас встретил теплый, чуть влажный воздух. Пахло кофе, специями и чем‑то дрожжевым с корочкой. Низкое солнце подсвечивало горы, и город казался декорацией, слишком красивой для моих дрожащих коленей.
В съемной комнате с узким балконом и видом на темнеющие склоны я впервые осталась одна. Сергей ушел договариваться о встрече с журналистами, пообещал вернуться поздно. Я сидела за шатким столом, слушала, как внизу во дворе смеются дети, и смотрела на маленький серебристый накопитель, лежащий рядом с кружкой.
Телефон вспыхнул. Видеозвонок. Андрей.
Я нажала, и его лицо вынырнуло в экране. Под глазами — тени, челюсть сжата.
— Ты сошла с ума, — вместо приветствия сказал он. — Ты понимаешь, во что влезла? Этот человек — сын того, кто едва не посадил моего отца. Мама… Мама сказала, что тогда их чудом спасли.
— Мама сказала, — повторила я. — А ты когда‑нибудь спросил кого‑нибудь еще? Открыл какие‑то бумаги, кроме семейного альбома?
Он дернулся.
— Ты сбежала от семьи, от гостей, от своей матери. С каким‑то мужиком, о котором я узнаю из прошлого отца! Это предательство, Вера!
Меня передернуло.
— Я сбежала не от тебя, Андрей. Я сбежала из жизни, которую твоя мама вычерчивала за меня по линейке. Список блюд, список гостей, список позволенных слов. Ты даже сейчас говоришь ее фразами.
Он отвернулся, в кадре мелькнул знакомый сервант, тот самый, под которым вечно прятали лишние салфетки.
— Ты ничего не знаешь, — глухо сказал он. — Мама тогда… пожертвовала многим.
Я наклонилась ближе к экрану.
— Тогда посмотри сам. — Я открыла почту, прикрепила к письму архив с документами. — Вот. Письма, переводы денег, распоряжения. Не верь мне. Поверь бумаге.
На мгновение связь дрогнула, картинка рассыпалась на квадратики, потом снова собралась.
— Если это правда… — Андрей запнулся. — Если это правда, то я не знаю, кто моя мать.
— Узнаешь, — сказала я. — Только сначала узнай, кто ты сам без нее.
Мы еще кричали, перебивали друг друга, потом молчали, слушая взаимное дыхание. Связь оборвалась как‑то внезапно, будто кто‑то ножницами перерезал хрупкую нить.
Дальше дни потекли иначе. Утром — крутая лестница, ведущая на улицу, запах свежей выпечки снизу, шумный рынок за углом. Днем — кабинет местной газеты: старые столы, кружки с подтеками, серьезные лица людей, которые листают распечатки моих переводов и вопросов Сергея. Я сидела напротив, отвечала, уточняла, спорила. Впервые за долгое время мои знания были нужны не для того, чтобы красиво оформить тост на юбилее.
Вечерами я возвращалась в свою комнату, выходила на балкон и смотрела, как загораются огни на склонах. Город жил своей жизнью, и я впервые чувствовала: у меня тоже может быть своя.
Прошло несколько месяцев. Расследование дошло до финальной правки, юристы выверяли формулировки, я подписывала листы, руки слегка дрожали, но уже от волнения, а не от страха.
В один из таких вечеров я, нагрузив сумку бумагами, поднялась по знакомой лестнице и у двери увидела его. Андрей стоял, опершись о стену, растерянный и похудевший. В руках — маленький чемодан.
Сердце ухнуло куда‑то в пятки.
— Как ты меня нашел? — спросила я, не подходя ближе.
— Не я, — он едва улыбнулся. — Мама. Она устроила такой переполох, что даже соседи стали говорить. А дальше уже было несложно.
Он поднял взгляд.
— Я прочитал всё, Вера. Не сразу. Сначала рвал письма, потом снова печатал их из корзины. Я видел, как один за другим уходят мамины деловые напарники, как двоюродный дядя внезапно подал в отставку. Я слышал шепот за спиной. И понял, что ты бежала не от меня. Ты бежала от того, кем я позволил ей меня сделать.
Он на секунду закрыл глаза.
— Я подал заявление о переводе. Хочу переехать. Сюда, в другую страну, в любой город, лишь бы жить не под ее диктовку. Но… только если ты разрешишь мне войти в твою новую жизнь. Не хозяином. Не спасителем. Просто человеком рядом.
Я смотрела на него и понимала: раньше я бы уже потянулась за его чемоданом, уже искала бы глазами, куда поставить его вещи. Сейчас внутри было другое.
— Андрей, — тихо сказала я. — Я рада, что ты увидел. Правда. Но я сейчас выбираю не мужчину. Я выбираю себя. Мне нужно довести расследование до конца, пройти все суды, оформить свою самостоятельность. Научиться жить так, чтобы, когда мне позвонят с криком: «Гости на пороге, а тебя нет», — я могла спокойно сказать: «Меня и не будет».
Он кивнул, глядя куда‑то в пол.
— Я подожду, — сказал он. — Снаружи. Без требований и сроков. Просто буду рядом, если ты когда‑нибудь позовешь.
Мы долго стояли в узком темном коридоре, молча. На лестнице кто‑то смеялся, гремели чужие ключи, жизнь обходила нас стороной, но больше не давила.
Через пару недель мы с Сергеем поставили подписи под финальной версией материала в редакции. Пахло бумагой, пылью и крепким чаем. За окном вечерний город подсвечивал облака снизу, как будто кто‑то включил невидимые прожекторы.
Я вышла на улицу, вдохнула прохладный воздух. Телефон завибрировал. На экране — «Мамочка».
Я ответила.
— Верочка, — голос был непривычно осторожным. — Я прочитала тут… Везде пишут. Ты там… одна. Тебе не слишком тяжело?
Я посмотрела на огни над горами, на редкие машины, на людей, спешащих по своим делам.
— Мам, — сказала я спокойно. — Мне непросто. Но это в первый раз моя собственная жизнь. Если вдруг снова окажется, что гости на пороге, а меня нет дома, — знай: это будет мой осознанный выбор, а не побег.
На том конце повисла тишина, но она больше не пугала. Я убрала телефон в карман и пошла вниз по улице, чувствуя, как каждый шаг принадлежит только мне.