Когда живёшь в небольшом городе, кажется, что весь год тянется ради одной ночи — новогодней. Всё остальное время люди перешёптываются о ценах, жалуются на сырость в подъездах, обсуждают чужие разводы на лавочке у подъезда. А в конце декабря вдруг начинают крутить по кругу мандарины, мишуру и разговоры о том, у кого какая селёдка под шубой.
Для моей свекрови Лидии Ивановны Новый год был чем‑то вроде экзамена на право называться главной женщиной в семье. Сколько я себя помню в роли жены её единственного сына, каждый праздник проходил под её руководством. Кто где сидит, кто что приносит, сколько зелени в салате и даже, простите, какие серьги мне надеть, чтобы «не бросаться в глаза».
В этом году она, прищурившись, сказала по телефону:
— Ну, вы же молодые. Пора уже самим праздник делать. Ваша квартира двухкомнатная — самое то. Посмотрим, как вы справитесь.
Слова про «самим» звучали как шутка. Потому что уже через полчаса она прислала Андрею подробный список: кто должен быть, кого «не звать ни в коем случае», какие блюда обязательно приготовить, какие десерты купить, какие напитки поставить в центр стола, а какие «скромно сбоку». Я краем глаза видела в телефоне этот бесконечный текст и чувствовала, как в животе стягивается холодная резинка.
Вечером Андрей долго ходил по комнате, потом сел рядом на диван и, не глядя мне в глаза, протянул сложенный листок.
— Что это? — хотя уже понимала.
— Мама написала, что нужно купить. На пятьдесят тысяч… ну, примерно. Купи всё, ладно? Так надо, она не поймёт.
«Пятьдесят тысяч». В голове вспыхнули наши записи в тетради: каждая отложенная тысяча, маленькие приписки сбоку «на чёрный день», «на своё жильё хоть когда‑нибудь». Полгода мы экономили на поездках, на новых куртках, я брала подработки по вечерам. И вот теперь все эти деньги должны были превратиться в гору нарезки и красивую рыбу, которой потом, наверняка, никто толком не притронется.
Я сжала зубы так, что заныли виски, и натянуто улыбнулась.
— Конечно, — сказала я. — Куплю.
Он облегчённо выдохнул и даже попытался обнять, но я уже поднялась, будто что‑то искала на кухне. На самом деле мне нужно было спрятать своё лицо. Я знала: стоит мне сейчас сказать «нет», он зажмётся, как всегда, и скажет: «Ну не сейчас, ты же знаешь, как она…». И я опять окажусь крайней — и для него, и для неё.
Перед глазами всплывали прошлые праздники. Как я в первый год брака робко спросила:
— А можно я позову Лену? Мы с детства вместе встречаем Новый год…
И как Лидия Ивановна, ни секунды не подумав, отрезала:
— Нет, это семейный праздник. Нам чужие тут ни к чему.
Лена, «чужая», которая держала меня за руку, когда Андрей лежал с температурой и я не знала, что делать. Лена, которая потом тихо сказала: «Я понимаю, не объясняй».
Вспомнилось, как за столом меня дружно спрашивали, почему я до сих пор работаю в своей «скромной» должности, почему у нас ещё нет детей, почему мои родители «такие тихие» и «почему они вечно сидят, как гости, а не как родня». Смеялись, подмигивали друг другу, а я чувствовала себя стенкой, об которую отскакивают их фразы.
Утром я пошла в большой магазин с этим листком. Тележка звенела колёсами, скользя по ряду с сырами. Я смотрела на ценники и представляла, как мы выкладываем в кассе пачки купюр, чтобы угодить человеку, который даже не спросил, есть ли у нас на это силы.
На эти деньги можно было бы сделать первый шаг к своей жизни. Я давно считала: хватит собрать приличную сумму — и мы могли бы внести первый взнос за маленькое жильё, пусть даже комнату где‑нибудь на окраине, но свою. Или хотя бы снять на долгий срок отдельную квартиру, ключи от которой были бы только у нас. Без «мамы, которая просто зашла», без её запаха духов в нашей спальне и без её рук в наших шкафах.
Я остановила тележку посреди прохода. Люди ехали мимо, кто‑то толкнул меня плечом, буркнул. Я стояла и смотрела на список. На нём были не только продукты — на нём лежала вся наша привычка подчиняться.
Я медленно сложила листок и убрала в карман. Тележку откатила к стороне и оставила. Потом вышла на улицу. Воздух был влажный, пах мокрым снегом и выхлопами. Я встала под козырёк и достала телефон.
В списке моих заметок уже несколько месяцев лежали записанные номера: женщины из агентства по жилью, которую мне посоветовала коллега, и отделения сберегательной кассы, где мне как‑то подсказали, как можно постепенно копить на покупку. Я долго не решалась позвонить. А сейчас пальцы сами нашли нужный контакт.
Мы встретились в тот же день. Невысокая женщина с потёртой папкой провела меня в старый дом в центре. Сырой подъезд, облупленная штукатурка, скрипучие ступени. Но когда она открыла дверь на третьем этаже, я вдруг вдохнула иначе.
Квартира была маленькая, однокомнатная, с высокими потолками и узкими окнами, под которыми стояли старые подоконники. В углу — след от когда‑то стоявшего шкафа, на стене — облупившиеся обои с бледными цветами. Но сквозь грязное стекло падал свет, и в этом свете пылинки плавали так спокойно, что мне захотелось сесть прямо на пол.
— Здесь тихо, — выдохнула я.
— Тихо, — кивнула женщина. — Хозяйка хочет продать не сразу, ей нужно время собрать свои вещи. Можно оформить предварительный договор и внести первый платёж, а потом уже понемногу доплачивать. Вам как раз хватит той суммы, о которой вы говорили.
Я сидела за её столом в тесном кабинете агентства, пила горячий чай из тонкой кружки с тёмным ободком и слушала, как шуршат её бумаги. В отделении сберегательной кассы, куда я зашла затем, пахло бумагой и металлическими ячейками. Я подписывала листы, ставила подписи там, где мне показывали, и чувствовала, как у меня дрожат пальцы. Почти все наши накопленные деньги уходили в этот первый платёж. Но внутри было не пусто — наоборот, вдруг стало просторно, как в той комнате с высокими потолками.
Оставшиеся деньги я пересчитала дома несколько раз. На них можно было накрыть простой, но тёплый стол. Не для парада, а для людей.
Вечером я начала обзванивать родню. Голос старалась держать ровным.
— Я тут подумала, — говорила я тёткам и двоюродным, — давайте в этом году сделаем по‑простому. Каждый принесёт своё фирменное блюдо. Мне будет легче, да и вам, думаю, приятно показать, кто на что горазд.
Кто‑то возмутился:
— Это что ещё за новшества? Мы привыкли, что всё у Лидии Ивановны под контролем.
А кто‑то неожиданно вздохнул с облегчением:
— Наконец‑то. А то каждый год как на смотрины. Я уже устала от этих конкурсных салатов.
В разговорах всплывали истории, о которых я раньше только догадывалась. О том, как Лидия Ивановна всегда всё решала за всех, с тех пор как её муж собрал вещи и ушёл в другую семью. Как она сжалась вокруг Андрея, делая из него то опору, то заложника. Я слушала и ловила себя на странной смеси жалости и злости. Да, ей было тяжело. Но почему за её прошлое мы должны расплачиваться своей настоящей жизнью?
Дни до праздника пролетели в хлопотах. Я мыла окна, хоть снаружи было сыро и холодно, стирала скатерть, гладила её с крахмалом, вешала тонкие гирлянды по стенам. На кухне пахло жареным луком, курицей, свежим тестом. Вместо ресторанных салатов у меня в мисках стояли простые блюда: оливье с колбасой, селёдка под шубой, запечённое мясо, тёплый картофель в духовке с ароматом чеснока и укропа. На подоконнике остывали пироги с капустой и сладким творогом.
В углу, под ёлкой, которую мы с Андреем поставили позавчера, спряталась плоская папка в конверте. Внутри — копия договора, расписка о первом платеже и фотография той самой маленькой комнаты с пылинками в луче света. Андрей о ней не знал. Я боялась его реакции и в то же время была уверена: иначе мы не выберемся.
Наступил вечер тридцать первого декабря. За окном крупными хлопьями падал снег, лип к веткам деревьев, к стеклу. В подъезде гулко хлопали двери, слышались голоса, смех, запахи чужих блюд просачивались сквозь щели. Один за другим приходили наши родственники, снимая шубы, шарфы, прижимая к груди кастрюльки, формы, коробки.
Кухня быстро наполнилась паром и голосами. Кто‑то ставил на стол свой фирменный салат, кто‑то осторожно доставал из сумки рулет, кто‑то смущённо признавался, что умеет только печь картофель, и это тоже казалось живым, настоящим.
Последней, как всегда, явилась Лидия Ивановна. Дверь распахнулась, и вместе с морозным воздухом в квартиру вошел знакомый аромат её духов, острый, тяжёлый. Она стряхнула с воротника белые хлопья, повесила пальто на крючок и прошла в комнату, не разуваясь до конца, будто в свою.
Её взгляд сразу упал на стол. Она обвела его глазами медленно, как учительница, проверяющая работу двоечника. Я видела, как её губы сжались, когда она не обнаружила на видном месте тех самых дорогих деликатесов, строка за строкой прописанных в её списке. Не было аккуратно выложенной красной рыбы, не было огромного подноса с рыбой под маринадом, которого она так добивалась, не было части её любимых изысков.
Она ещё ничего не сказала, но я знала: язвительное замечание уже рождается у неё на языке. А я, держа в руках блюдо с горячим картофелем, чувствовала, как в уголке комнаты под мишурой ждёт своего часа конверт с нашей возможной свободой. И понимала: как бы ни прошла эта ночь, прежней я уже не буду. И Андрей — тоже, если только решится открыть тот конверт вместе со мной.
Первые часы всё держалось на тонкой нитке вежливости. Лидия Ивановна садилась, вставала, снова проходила вокруг стола, как проверяющий на складе. Пальцами трогала салатницы, приподнимала крышку с пирогов, смотрела, как оформлена нарезка.
— Это что? — спросила она наконец, указывая на большую миску с горячим картофелем.
— Картофель по‑деревенски, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — С чесноком, укропом. Только из духовки.
— А где рыба под маринадом? — её брови поползли вверх. — Я же просила. Целый лист писала. Там было всё расписано. Ты лист потеряла?
Андрей неловко кашлянул, пробуя вставить шутку:
— Мам, тут и так много всего. Главное, что вместе, правда?
— Вместе, — отозвалась она, но голосом, от которого по спине пробежал холодок. — Вместе, но без уважения к старшим. Я этот список не от скуки составляла. Там было всё продумано. Чтобы стол был как положено, по‑настоящему, а не… домашние посиделки.
Кто‑то из двоюродных тёток быстро сказал:
— Да нормально всё, Лидия. Тепло как‑то. Я уже устала каждый год как на приём к начальству.
За столом кто‑то тихо усмехнулся, кто‑то отводил глаза. Шуршали салфетки, звякали тарелки. В комнате пахло запечённым мясом, уксусом от шубы, тёплым тестом пирогов. Между запахами витало ещё что‑то острое, металлическое — то ли от её духа, то ли от напряжения.
Лидия Ивановна села, но так, будто не присела, а временно позволила себе коснуться стула. Спина прямая, подбородок высоко. В её взгляде я чувствовала немой упрёк: испортила праздник, не справилась с великим поручением.
Андрей метался глазами между мной и матерью. Когда кто‑то хвалил салат или говорил, как уютно у нас, он светился гордостью. Стоило Лидии Ивановне скривить губы — и он сразу сжимался, как будто становился тем самым подростком, которого отчитывают за не вовремя вынесенное ведро.
Так и тянулся вечер. Мы ели, говорили о погоде, вспоминали какие‑то смешные истории из детства. Смех поднимался и тут же обрывался о её холодные замечания:
— А у меня в прошлом году был салат с креветками, все пальчики облизывали.
— Вот мой покойный муж любил, чтобы на столе всё блестело, а не вот это простецкое меню.
Я ловила на себе взгляды. В них сквозило многолетнее: «Стерпится — слюбится. Терпи, это же свекровь». И одновременно — тихое, робкое: «Ну, молодая, может, у тебя получится то, на что у нас не хватило смелости».
Телевизор в углу мурлыкал своё: поздравления, концерты, шуршание мишуры на экране. Время неумолимо ползло к полуночи. С каждым ударом часов на стене у меня внутри словно что‑то отсчитывало обратный отсчёт.
За пятнадцать минут до боя курантов я ушла на кухню, делая вид, что проверяю, не сбежала ли пена из кастрюли с компотом. На самом деле мне нужно было просто отдышаться. Я прислонилась лбом к холодному стеклу, где снег лёг ровным слоем. В отражении видела себя — с покрасневшими от духоты щеками, с прикушенной губой.
В комнате смеялись над какой‑то историей. Голос Лидии Ивановны звенел выше всех:
— А потом он у меня деньги из шкафа украл, представляете! Муж. На чужую жизнь.
Эта фраза впилась в меня, как булавка. Вот оно, её прошлое, которое стояло между нами за каждым словом. Я глубоко вдохнула и пошла в комнату. Под ёлкой в полутьме лежал белый конверт, почти сливаясь с ватным «снегом». Я наклонилась, нащупала его пальцами и положила в карман сарафана.
— До боя курантов пять минут, — объявил кто‑то.
Я почувствовала, как руки похолодели. Андрей уже разливал по бокалам газированный напиток. Пузырики шипели, тонко звенели по стеклу. Родственники поднимались, кто‑то поправлял платье, кто‑то — галстук. Телевизор прибавили громче.
— Сейчас президент будет говорить, — с важностью сказала Лидия Ивановна. — Тишина за столом.
Я не выдержала.
— Можно… одну минуту? — сказала я, удивляясь, как чётко прозвучал мой голос. — Пожалуйста, не выключайте звук, просто задержите.
На меня обернулись десятки глаз. Андрей замер с бутылкой в руке. Лидия Ивановна прижала салфетку к коленям, как щит.
— Что ещё? — резко спросила она. — Ты уже отметилась со своим меню. Что теперь?
Я почувствовала, как подрагивают колени, но отступать было некуда.
— Я хотела сказать… спасибо, что вы пришли, — начала я, и внутри всё сжалось. — Этот год был для нас с Андреем тяжёлым. Мы мотались с одной съёмной квартиры на другую, ждали, когда получится устроиться. Жили то по вашим правилам, то по чужим. И… знаете, очень устали.
В комнате повисла тишина. Телевизор бубнил что‑то своё, но туда никто не смотрел.
— Я очень уважаю вас, Лидия Ивановна, — продолжила я, чувствуя, как в горле встаёт ком. — Но я не хочу, чтобы наша семья вечно жила между вашими требованиями и нашими мечтами. Я хочу, чтобы у нас был свой дом. И своё право решать, как нам встречать праздники и как нам любить друг друга.
— Это что за намёки? — её голос стал тонким, как струна. — Ты хочешь сказать, что здесь тебе плохо? Что я вам мешаю?
— Я хочу сказать, что нам пора жить своей жизнью, — тихо ответила я. — Андрей…
Я достала из кармана конверт. Он показался тяжёлым, будто внутри лежал не тонкий лист, а камень.
— Это тебе, — я протянула его мужу. — Открой, пожалуйста. Вслух.
Андрей посмотрел на меня так, словно впервые увидел. Медленно взял конверт, порвал край. Тишина в комнате стала звенящей. Он развернул бумаги, пробежал глазами первую строку и побледнел.
— Читай, — прошептала я.
Губы у него дрогнули.
— «Договор купли‑продажи жилого помещения, — начал он глухо. — Комната…» — он назвал адрес нашей будущей квартиры. — «Первый платёж внесён…» — он сглотнул. — «Супругами…» — он произнёс наши имена. — Здесь печати, подписи.
Родственники заволновались, загудели, кто‑то ахнул. Лидия Ивановна резко подалась вперёд, выхватила листы из его рук, прижала к глазам.
— Чушь какая‑то, — прошипела она. — Это шутка? Глупая новогодняя шутка?
— Это не шутка, — сказала я. Голос уже не дрожал. — Мы несколько лет откладывали. Я положила все наши накопленные деньги. Все до копейки. Деньги, которые вы дали на продукты, я не трогала, они лежат отдельно. Завтра Андрей вам их отдаст. А мы… завтра уже переезжаем.
В этот момент из телевизора загремели куранты. Первый удар. Второй. Андрей всё ещё стоял с листком в руках, словно прирос к полу. На седьмом или восьмом ударе его пальцы разжались. Бокал выскользнул и с тонким звоном разбился о пол, напиток расплескался по скатерти, по паркету. Кто‑то вскрикнул. За окном вспыхнули первые огни салюта.
В глазах Андрея мелькнуло всё сразу: ужас, облегчение, восторг, вина. Он опёрся рукой о спинку стула, как о перила над пропастью.
— Ты что наделала… — выдохнул он, глядя то на меня, то на бумаги, то на мать.
Лидия Ивановна уже не слышала ни его, ни телевизора. Она глазами впилась в печать на договоре, словно пыталась прожечь её взглядом.
— Это правда, — прошептала она. — Это правда… Ты решила увести его? Совсем? Из дома? Как та… — её лицо исказилось. — Как та женщина увела моего мужа? Все мужчины от меня уходят к каким‑то… — она осеклась, но в голосе звучала такая боль, что по спине побежали мурашки. — Ты рушишь семью! Ты предательница! Я всю жизнь вкладывала в тебя, в вас, а ты…
— Мам, — пролепетал Андрей. — Мам, послушай…
— Молчи! — она стукнула кулаком по столу так, что звякнули тарелки. — Я тебя растила, тянула одна, а ты… Ты ещё и её слушаешь! Ты мой сын, а не её собственность!
За столом началась суматоха. Кто‑то попытался взять её за плечо, кто‑то заговорил успокаивающе:
— Лидия, дети тоже имеют право…
— Каким детям? — перебила она. — Ему уже столько лет, а он всё ещё ребёнок, раз его можно вот так увести из семьи!
— Он взрослый мужчина, — тихо сказала двоюродная сестра Андрея, которую я всегда считала самой бессловесной. — Пора отпустить. Мы все видим, как он по струнке ходит.
Слова повисли в воздухе, как запрещённое до этого признание. Кто‑то согласно кивнул, кто‑то отвёл взгляд. Лидия Ивановна открыла рот, но вместо крика вырвался хриплый, сорванный звук.
Праздник рассыпался, как тот бокал. Кто‑то уводил детей в другую комнату, чтобы не слышали криков. Кто‑то шёл на кухню за тряпкой. Я вдруг оказалась рядом с Лидией Ивановной, не помня, как встала.
— Пойдёмте на кухню, — сказала я. — Здесь… слишком много зрителей.
Она уже не сопротивлялась. Вся её ярость будто разом иссякла, оставив только усталость. Мы прошли на кухню. Там было тепло от духовки, пахло корицей от пирога, который никто уже не хотел есть.
Лидия Ивановна опустилась на табурет, схватившись за край стола.
— Ты забираешь у меня сына, — прошептала она. — Так же, как у меня забрали мужа. Я останусь одна. Опять.
Я стояла напротив, держась руками за спинку стула, чтобы не дрожали пальцы.
— Я не забираю, — сказала я. — Я просто хочу быть ему женой. А не приложением к вашей воле. Я не буду закрывать перед вами двери. Но в наш новый дом вы сможете приходить, только если будете стучать, а не врываться. Я хочу семьи, а не вечной войны.
Она подняла на меня глаза. В них было много — обида, страх, растерянность.
— А если вы там без меня забудете обо мне? — хрипло спросила она. — Сидите, празднуете, а я… за дверью. Никому не нужна.
Я хотела ответить, но ком в горле был слишком плотным. Я только покачала головой. Она смотрела на меня долго, изучающе, как в тот самый первый день, когда мы познакомились. Только теперь в её взгляде не было снисходительной насмешки.
— Лена, — вдруг тихо сказала она, впервые назвав меня по имени без язвительных интонаций. — Дай мне время. Я старая. Я не умею по‑новому.
За спиной что‑то загрохотало — кто‑то сдвигал стулья, кто‑то громко говорил, пытаясь заглушить неловкость. В глазах Лидии Ивановны блеснули слёзы. Она отвернулась, будто стыдясь.
Ночь тянулась долго. Мы говорили, спорили, плакали. Андрей в какой‑то момент сел на пол у стены и, закрыв лицо ладонями, впервые за всё наше время вместе заплакал вслух. Говорил, что годами жил в вине перед матерью, боялся сделать шаг, думал, что обязан быть рядом с ней всегда. Лидия Ивановна то вспыхивала, то затихала, выслушивая, как её взрослый сын наконец говорит о своём страхе, а не о её.
К утру голоса осели. Родственники, утомлённые бурей, кто‑то разбрёлся по диванам, кто‑то разъехался по домам в тёмной, хрустящей от снега тишине.
Первого января, когда город ещё дремал после ночных салютов, в нашей квартире было необычно спокойно. Телевизор был выключен. На столе остывали недоеденные блюда. В воздухе стоял запах вчерашнего праздника и утренней усталости.
Мы с Андреем молча собирали первые коробки. Складывали книги в старые пакеты, обматывали газеты вокруг тарелок, аккуратно снимали с ёлки стеклянные игрушки, каждая звенела, сталкиваясь с другой. Андрей всё ещё был бледным, но в его движениях появилась какая‑то новая решимость.
Родные, кто остался ночевать поблизости, пришли помогать. Двоюродный брат почесал затылок:
— Я могу машину пригнать. Влезет половина барахла. Остальное потом.
Кто‑то шутил вполголоса, предлагая забрать с собой и старые стулья, «чтобы совсем по‑своему зажили». Шутки были неловкими, но тёплыми. В них не было вчерашней желчи.
Лидия Ивановна сидела на табуретке у окна, словно вросла в него. В руках она сжимала маленький железный ключ — от этой съёмной квартиры, в которой мы так и не успели обжиться. Ключ звякал о её кольцо, когда она вертела его между пальцев.
Я подошла ближе. Она глубоко вздохнула, как перед прыжком в воду, и протянула ключ Андрею.
— Держи, — сказала она хрипло. — Это от вашей прошлой жизни. Я… не буду приходить туда без приглашения. И в новую вашу жизнь тоже. Если позовёте — приду. Если нет… значит, нет.
Андрей взял ключ. Его пальцы на мгновение накрыли её руку. Она не отдёрнула.
— Мы позовём, — тихо сказал он. — Мам, мы позовём.
Она кивнула, отвернулась к окну. За стеклом медленно падал лёгкий, редкий снег.
Когда мы подъехали к нашей новой квартире, дом казался огромным и чужим. В подъезде пахло краской и чьими‑то щами. Лестница гулко отозвалась на наши шаги. Комната встретила нас пустотой: голые стены, подоконник с пылью, тусклая лампочка под потолком. Но в этой пустоте было что‑то своё, ещё не тронутое чужими правилами.
Мы поставили коробки у стены. Я повесила на гвоздик возле окна тонкую гирлянду, привезённую с собой. Огоньки вспыхнули неровным светом. Андрей подошёл сзади, обнял меня за плечи. Его подбородок лёг мне на макушку.
— Я бы сам никогда не решился, — прошептал он. — Никогда.
Я положила ладонь ему на руку и впервые за долгие годы ощутила, что вдыхаю не только воздух, но и свободу. Там, за нашими спинами, оставались роли, в которых мы столько времени играли: послушный сын, виноватая невестка, вечно обиженная мать. Впереди была неизвестность, страх, много разговоров, к которым ещё предстояло вернуться. Но вместе с этим — хрупкая, настоящая надежда.
Надежда, что в этой семье когда‑нибудь научатся праздновать не чью‑то власть, а право каждого на своё счастье.