Часть 11: Слезы у университетских ворот
Через два дня после разговора с Асланом Зарема вышла из университета глубоким вечером. Последние пары, долгая подготовка к сложнейшей контрольной по биохимии в почти пустой аудитории — все это оставило после себя не просто усталость, а ощущение полного опустошения. К физическому изнеможению прибавился тяжелый, липкий груз вины и осознания собственного «несоответствия».
Она остановилась у высоких чугунных ворот университета, за которыми кипел обычный вечерний Грозный — шумный, яркий, равнодушный. Ей не хотелось никуда идти. Не в тихую, стерильную комнату в общежитии, где стены будто давили. И уж тем более не домой, к родителям, где пришлось бы снова надевать маску успешной, благополучной дочери, у которой «все прекрасно».
И тогда слезы, которые она сдерживала неделями — с момента того праздника, с того прикосновения, после мучительного разрыва с Асланом, — хлынули сами. Не рыдая, не всхлипывая. Они просто текли по ее щекам, тихие, горячие, бесконечные. Она прислонилась к холодной кирпичной колонне, закрыла глаза и позволила им литься. Она плакала не по Аслану. Она плакала по себе. По этой стене непонимания между ней и миром, по невозможности хотеть того, чего хотят все, по этой каменной глыбе в груди, которая не пускала никого, кроме одного-единственного, самого невозможного человека.
В этот момент краем глаза она увидела фары. Знакомые, четкие очертания большого черного Mercedes G-класса. Он проезжал мимо, неспешно, как всегда. Сердце ее бешено заколотилось. Он. Должно быть, ехал с совещания или от ее отца. Инстинктивно она отвернулась, прижалась лицом к шершавой кирпичной кладке, надеясь стать невидимкой в наступающих сумерках.
Машина проехала метров десять вперед и резко, с коротким визгом покрышек, остановилась у обочины. Красные задние фары застыли, как два гневных глаза, в сизом вечернем мареве. Зарема замерла, перестав дышать.
Пассажирская дверь со стороны тротуара откинулась. Он не вышел. Он просто открыл ей дверь. Молчаливое, но непререкаемое приглашение, полное той самой силы и… странного, пугающего понимания.
Не думая, почти на автомате, движимая лишь животной потребностью сбежать от собственного отчаяния куда угодно, она сделала несколько шагов и ввалилась на пассажирское сиденье. Дверь захлопнулась с глухим, дорогим стуком, отсекая внешний мир — шумный, холодный, безразличный.
В салоне было тихо, тепло и пахло кожей, свежим кофе и его одеколоном — тем самым, узнаваемым до мурашек. Он не смотрел на нее. Руки лежали на руле в положении «без десяти два». Он смотрел прямо на дорогу, давая ей время прийти в себя, собраться.
«Куда едем?» — спросил он, и его низкий голос был спокоен, почти обыденен, будто они договорились встретиться.
Она, всхлипывая, вытерла лицо рукавом. «Не знаю… Везде одинаково.»
Он включил поворотник, плавно тронулся с места, вливаясь в вечерний поток машин. «Поездим немного.»
Он не задавал вопросов. Не спрашивал, почему она плачет, почему одна. Он просто вел машину, объезжая центр, выезжая на более тихие, освещенные фонарями проспекты. Это молчание не было давящим. Оно было разрешающим. Оно говорило: «Говори, если хочешь. Я слушаю.»
И она не выдержала. Слова, копившиеся месяцами, вырвались наружу, как прорвавшая плотину лава: «Я никому не нужна! Я неправильная! Я не могу хотеть того, чего хотят все! Со мной что-то не так!» Она захлебывалась, говоря об Аслане, о своем отвращении к самой себе, о панике, которая охватила ее при его попытке поцелуя. «Я пыталась, правда пыталась! Он хороший, умный… но я не могу! Мое тело меня не слушается! Оно отказывается! Я будто… будто предаю саму себя, когда пытаюсь кого-то впустить!»
Она говорила сбивчиво, истерично, выворачивая наружу самый постыдный, самый глубокий страх — страх быть сломанной, неспособной на обычную любовь.
Он все так же молча слушал. Только его пальцы на руле сжались так, что костяшки побелели.
Когда она выдохлась, прислонившись лбом к холодному стеклу, он наконец заговорил, все так же глядя вперед.
«Зарема, ты говоришь ерунду, — сказал он тихо, но так, что каждое слово било точно в цель. — Ты не неправильная. Ты — одна из самых умных, сильных и… цельных девушек, которых я когда-либо встречал. Просто твое время еще не пришло. И тот, кто будет действительно достоин тебя, не заставит тебя чувствовать себя «бракованной». Он не будет торопиться взламывать дверь. Он найдет ключ. Потому что увидит сокровище там, где другие увидят лишь странность.»
Она подняла на него глаза, залитые слезами. Он смотрел на дорогу, его профиль был освещен мелькающими огнями фонарей — строгий, сильный, недосягаемый. И в его словах прозвучало не жалость, а глубочайшее, искреннее восхищение. «Красивее тебя я не встречал.» Это прозвучало не как комплимент, а как констатация факта. Как приговор.
Это было последней каплей. Вся ее подавленная тоска, все отчаяние, вся безумная, запретная надежда нашли выход в одном, абсолютно немыслимом, импульсивном порыве.
Она не помнила, как наклонилась. Не думала ни о чем. Ее тело двинулось само. Она перегнулась через центральный подлокотник и прижалась губами к его губам.
Это не был поцелуй соблазнения. Это был поцелуй утопающего, хватающегося за последнюю соломинку. Это был немой крик: «Вот он! Тот, кто меня видит! Единственный!»
Его реакция была мгновенной и ледяной. Он не ответил на поцелуй. Он замер, будто его ударили током. Все его тело напряглось, стало каменным. Машина на секунду дрогнула, потеряла скорость; он инстинктивно ударил по тормозам, но не резко, а так, чтобы не создать аварию. И затем он отстранился. Резко, почти грубо, упираясь спиной в дверь водителя. Его глаза, широко раскрытые, смотрели на нее не с гневом, а с абсолютным, всесокрушающим шоком и паникой.
В салоне повисла гробовая тишина. Было слышно только шипение кондиционера и бешеный стук ее сердца в ушах. Она отпрянула, зажав ладонью губы, которые еще горели от прикосновения к его коже. Ужас, холодный и тошнотворный, затопил ее.
Он не сказал ни слова. Даже не взглянул на нее. Лицо стало непроницаемой каменной маской. Он просто переключил передачу и снова тронулся с места, продолжая путь, будто ничего не произошло.
Она сжалась в комок на своем сиденье, уставившись в темное окно. Стыд сжигал ее изнутри живым огнем. Она только что разрушила всё. Их дружбу, это хрупкое доверие, которое было между ними. Возможно, даже отношения между ним и ее отцом. Она совершила непростительное.
Он молча подъезжает к ее общежитию. Останавливается. Двигатель не глушит. Ясный, недвусмысленный сигнал: выходи.
«Прости… — прошептала она, едва слышно. — Я не знаю, что на меня нашло…»
Он не ответил. Не повернул головы. Просто ждал.
Она выскочила из машины. Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком, который прозвучал в ее ушах громче любого хлопка. Машина тут же рванула с места, растворившись в ночном потоке, увозя с собой осколки ее прежнего мира и его молчаливый, шокированный укор.
Она осталась одна на холодном тротуаре, сжимая в кармане куртки тот самый iPhone — его подарок. Губы все еще пылали памятью о прикосновении, но в душе был лютый, всепроникающий холод. Она переступила черту. Ту самую, за которой нет возврата. И самое страшное было не в ее поступке, а в том, что, пробиваясь сквозь панику и стыд, жило дикое, неистребимое понимание: она не жалеет. Она сожгла все мосты. Но сделала это во имя единственного чувства в ее жизни, которое было настоящим.
Часть 12: Искра, воспламенившая всё
Последующие две недели стали для Заремы чистым адом. Она существовала в каком-то подвешенном, полубессознательном состоянии. Ела механически, потому что надо. Спала урывками, просыпаясь в холодном поту от одного и того же кошмара: его шокированное лицо, отстраняющееся от нее. Учеба превратилась в каторгу. Она сидела на лекциях, глядя в одну точку, не слыша ни слова.
Каждый раз, когда вибрировал телефон, ее сердце останавливалось. Она хватала аппарат, надеясь… на что? На гневное сообщение? На вопрос «зачем?» На что угодно, лишь бы нарушить это давящее, всеуничтожающее молчание. Но он молчал. Абсолютно.
Она пыталась найти оправдание, отправить хоть что-то. Написала длинное голосовое, полное самоуничижения и извинений, и стерла его. Набрала смс: «Дядя Али, я была не в себе. Это была ошибка. Простите.» Палец замер над кнопкой «отправить». Она понимала — никакие слова не извинят того поступка. Это было не «ошибкой». Это было признанием. Всем телом, всей душой. И это признание повисло между ними теперь невыносимой глыбой.
Еще больший ужас вызывала мысль об отце. А что, если он все рассказал Халиду? Каждый звонок отца заставлял ее внутренне сжиматься в комок, готовясь к крику, к позору, к изгнанию. Но отец звонил как обычно — справлялся о делах, здоровье, передавал привет от матери. Значит, Али молчал. Это открытие приносило не облегчение, а новую, более изощренную пытку. Почему молчит? Что это значит? Что он замышляет?
Развязка наступила внезапно и сокрушительно. Через две недели после того вечера она, пытаясь заглушить тревогу, бесцельно бродила по торговому центру. И буквально наткнулась на Луизу.
Та выглядела ужасающе. Глаза заплывшие, красные, лицо серое, неухоженное, волосы сбиты в небрежный хвост. Она не походила на девушку, вышедшую за покупками. Скорее на призрак.
«Луиза, привет, — робко начала Зарема. — Что с тобой? Ты в порядке?»
Луиза подняла на нее взгляд. И в этом взгляде не было ничего, кроме чистой, неразбавленной ненависти. Она ударила, как плеть.
«Отец ушел! — выкрикнула Луиза, и ее голос сорвался на визг. На них начали оглядываться. — Ушел от нас! От мамы! Бросил! И все из-за какой-то… стерв…!» Последнее слово она не договорила, но ее взгляд, полный такого презрения, что его можно было потрогать, договорил все.
Мир вокруг Заремы поплыл, почва ушла из-под ног. «Что?.. Али… дядя Али?.. Ушел?»
«Да! — Луиза зарыдала, не в силах сдерживаться. Мама не выходит из комнаты, не ест, не спит! Она сломана! А он… он даже не пытается объяснить!
Последняя фраза стала самым страшным, самым точным ударом. Луиза, рыдая, развернулась и побежала прочь, оставив Зарему стоять посне торгового зала, как истукана, под любопытными и осуждающими взглядами покупателей.
Он ушел. Из-за нее. Она разрушила семью.
Мысли метались, пытаясь найти рациональное объяснение. Не может быть! Из-за одного нелепого, отчаянного поцелуя? Он взрослый, у него репутация, ответственность! Может, просто поссорился с женой? Совпадение! Луиза все преувеличивает, она же всегда была драматичной!
Но сердце, ее предательское сердце, знало правду. Оно вспоминало не только шок в его глазах в машине. Оно вспоминало ту сложную, глубокую полуулыбку на празднике, тот долгий взгляд, то прикосновение к руке. В его молчании была не только злость. В нем была борьба. И он, похоже, эту борьбу проиграл. Ради нее.
С трясущимися руками она набрала его номер. Впервые за две недели. Долгие гудки, потом — автоматический голос: «Абонент временно недоступен». Она попробовала еще раз. Тот же результат. Он сменил номер. Или заблокировал ее. Для мира. Но не для себя — раз ушел из дома.
Чувство вины накрыло ее с такой силой, что она едва дышала. Она не просто была влюблена в недоступного человека. Она стала причиной чужой боли. Луиза, которую она когда-то спасла из ледяной реки, теперь ненавидела ее всем сердцем. Хава, добрая, всегда корректная Хава, была сломлена. Али, ее Али, рушил свою жизнь, свою семью, свою репутацию. И все из-за ее эгоистичного, безумного, отчаянного порыва.
Она попыталась выведать что-то у отца, осторожно, за ужином, когда он приехал ее проведать.
«Папа, а дядя Али давно не звонил. У него все в порядке?»
Халид нахмурился, отложил вилку. «У Али сейчас… сложные времена. Семейные обстоятельства. Нелегкие. Не будем лезть не в свое дело. Мужчина должен сам разобраться в своих проблемах.» По его тону, по замкнутости было ясно: он в курсе, что Али ушел из семьи. Но явно не подозревал о ее, Заремы, роли в этой драме.
Слухи, доходившие через общих знакомых, были отрывочны и ужасны: «Али съехал из дома», «Хава в страшной депрессии», «Говорят, у него на стороне кто-то появился, молодая». Последняя фраза выжигала душу. Она и была этой «молодой». «Другой». Женщиной, на которую показывают пальцами, которую презирают в приличных домах. Разрушительницей.
И среди этого кромешного ада, под чудовищным гнетом вины, жил и теплился маленький, ядовитый, запретный росток надежды. Он ушел. Из-за нее. Значит, ее чувства… не были полностью безответными? Значит, в его душе что-то дрогнуло, сдвинулось с места? Эта надежда согревала и испепеляла одновременно, делая ее не просто влюбленной дурочкой, а соучастницей, совиновницей в разрушении.
Она сидела в своей комнате в общежитии, держа в руках тот самый iPhone. На экране была фотография с дня ее поступления: она, сияющая, в белом платье, отец, обнимающий ее за плечи, и он, Али, стоящий чуть поодаль. Он смотрел не в объектив, а на нее. И на его лице была не улыбка, а то самое сложное, невысказанное выражение, которое она теперь, задним числом, пыталась расшифровать.
Она увеличила фотографию, вглядываясь в его глаза на экране. Искала там хоть намек на ту бурю, которую они теперь переживали. И не находила. Тогда она медленно провела подушечкой пальца по холодному стеклу, по его изображению.
Слова Луизы жгли, как клеймо: «Он ушел ради кого-то».
Она и была этим «кем-то». Той, из-за которой рушатся семьи. Эта мысль была невыносима. Но вместе с ней, в самой глубине души, под слоями стыда и ужаса, жил тот самый крошечный, опасный огонек, который она заронила своим поцелуем: он выбрал. Выйдя из машины тогда, столкнувшись с последствиями, он должен был сделать выбор: забыть, презирать ее, вернуться к привычной, правильной жизни. Но он выбрал уйти. Значит, ее искра упала не на камень. Она упала в сухую, подготовленную почву, которая тайно, может быть, даже против его воли, ждала этого пламени. И теперь пожар, который они разожгли вместе, грозил спалить дотла не только их репутации, но и сами их жизни.