Ёлка накренилась так, будто сама хотела вывалиться из этой квартиры. Нижние ветки почти касались пола, на них висели тяжёлые шары с облупившейся краской, верхушка была привязана к карнизу тонкой капроновой ниткой. В комнате пахло мандариновой коркой, майонезом, хвойной смолой и дешёвыми духами тёти Нины. Длинный стол, белая скатерть с пятном от свёклы посередине, хоровод чужих улыбок вокруг.
Я сидела рядом с Данилой, поправляла салфетку, проверяла, всем ли досталось оливье. В голове было только одно: дожить бы до боя курантов, раздать подарки и наконец лечь спать. Устала за этот месяц до прозрачности. Работа, отчёты, то самое «повышение», из‑за которого у меня под ногами будто пропала опора, и ещё подготовка к этому семейному торжеству.
Данила поднялся, отодвинув стул так резко, что он скрипнул по линолеуму. Он постучал вилкой по стеклянной рюмке, звон расколол гул голосов.
— Тихо, родные, — растянул он слова, уже разогретый всёобщим вниманием и собственной значимостью. — Сейчас я скажу главное.
Все повернулись к нему. Моя мама напротив чуть заметно нахмурилась: она не любила тосты напоказ. Свекровь, Валентина Петровна, уже расплылась в довольной ухмылке, поправляя свою новую блестящую блузку.
— Вот сидим мы за этим шикарным столом, — начал Данила, обвёл рукой салаты, горячее, фрукты. — И вы, наверное, думаете: какой молодец Данилка, обеспечивает семью, устроил праздник…
Кто‑то одобрительно кивнул. Я почувствовала, как у меня дёрнулась щека: в чеке на этот «праздник» стояла моя подпись, но спорить при гостях я не собиралась.
— Так вот, — он усмехнулся, — открою вам тайну. Этот банкет оплачен моей женой. Моей трудолюбивой, целеустремлённой женой.
Он сделал паузу. Кто‑то захлопал. Я почувствовала странное облегчение: может, обойдётся?
— Жена у меня молодец, — голос его стал чуть громче. — Знает, как сделать карьеру. Скажем так… не только головой работает. Начальнику постель согреть — тоже навык, правда?
Слова, как ржавые гвозди, полетели в меня. На секунду я не поняла, что он сказал. В комнате стало очень тихо. Даже гирлянда на ёлке вдруг будто перестала мигать.
— Даня, ты что… — выдохнула я, но голос предательски пропал.
Кто‑то нервно хихикнул. Тётя Нина опустила глаза в тарелку. Соседка Ольга зажала рот ладонью. А Валентина Петровна, моя свекровь, коротко, ехидно хихикнула вслух, глядя прямо на меня:
— Ну, что ты, сынок, все так сейчас делают. Главное, семья при деле.
Моё лицо онемело. В груди будто открыли пустой холодильник: холод, звонкая пустота. Я чувствовала, как меня рассматривают — кто с любопытством, кто с жалостью, кто с тайным удовольствием. Каждая улыбка казалась липкой.
В этот момент медленно, с тихим скрипом стула, поднялась моя мама. Она не любила быть в центре внимания, никогда. Но сейчас она встала, опираясь пальцами о край стола, и посмотрела на Данилу так, что он на миг запнулся.
— Зятёк, — её голос был ровным и ледяным, — раз уж ты решил устраивать откровения за семейным столом… Может, попросишь свою матушку поведать гостям о том сомнительном заведении, из которого её когда‑то выгнали с позором?
Тишина стала густой, как кисель. Валентина Петровна моргнула, её ухмылка застыла.
— Марина, — протянула она, — ты что‑то путаешь. Мало ли где мы с тобой работали в молодости…
— Я ничего не путаю, — мама не повысила голос ни на полтона. — Дом «Здоровье и отдых», помнишь? На окраине. А особенно ты, наверное, помнишь пожар. Январь, две тысячи третий. Ночь, когда тебя вывели в одном халате, а список клиентов внезапно исчез.
Последние слова она произнесла почти шёпотом, но я их услышала. И Валентина Петровна услышала — это было видно. Кровь медленно ушла из её лица. Губы задрожали. Она вскочила так резко, что опрокинула стул, он с грохотом упал на пол.
— Ты… ты… — её голос сорвался на какой‑то звериный вой.
Она выхватила из спинки стула свою сумку, задела локтем салатницу, розовая масса с колбасой расплескалась по скатерти. И, почти спотыкаясь, бросилась к двери. Шубу она даже не надела — просто схватила с вешалки и, завывая, вылетела из квартиры. В подъезде хлопнула дверь, потом ещё одна. И тишина.
Гости засуетились, кто‑то начал бормотать, что им пора, что маршрутка скоро не ходит, что дети дома одни. Кто‑то неловко обнял меня за плечи. Я ничего не чувствовала. Только видела мамину руку — она аккуратно поднимала стул и вытирала со скатерти размазанный салат, будто это было самое важное.
Бой курантов я не запомнила. Кто‑то всё‑таки включил телевизор, ведущие кричали что‑то радостное, но в моей голове звучал только Данилин голос: «постель согреть — тоже навык».
Когда за гостями закрылась дверь, в квартире стало тихо, даже слишком. Гирлянда на ёлке мерцала одинокой зелёной лампочкой. Мы втроём собрались на кухне. Полутёмная лампочка под потолком мигала, вытяжка гудела, на плите остывал забытый чайник.
— Ну что, довольны? — Данила навис над мамой, уперев руки в стол. — Ты, Марина, совсем рассудок потеряла? На мою мать клеветать при людях? У тебя с головой всё в порядке?
— Это не я потеряла рассудок, — тихо ответила мама, не поднимая глаз. — Это твоя мать однажды решила, что чужим телом можно прокладывать себе дорожку. И тебя так воспитала.
— Замолчи, — прошипел он. — Ты вообще кто такая, чтобы…
— Моя мама — тот человек, который вырастил меня одна, — перебила я его, голос дрожал, но слова сами рвались наружу. — А твоя мать сегодня помогла тебе разорвать мне жизнь на части. При свидетелях. Ты понимаешь это, Даня?
Он обернулся ко мне, глаза блестели, но не от слёз — от злости.
— А ты понимаешь, как это выглядит со стороны? Молодая женщина, резкий взлёт по службе, щедрые премии… Ты думаешь, люди слепые? Я хоть пошутил. А твоя сумасшедшая мать…
— Хватит, — мама поднялась. — Я не сумасшедшая. Просто очень долго молчала. Слишком долго. И, похоже, зря.
Эта фраза повисла в воздухе, как приговор. Данила отвёл взгляд, резко вышел из кухни, хлопнув дверцей так, что задребезжало стекло.
Следующие дни сжались в один бесконечный тугой ком. Утром он делал вид, что ничего не было, спрашивал, как я себя чувствую. Днём присылал короткие сообщения: «Ты же поймёшь, это была шутка», «Мама переживает, позвони ей, извинись». Вечером начинал давить:
— Лера, ты должна отмежеваться от своей матери. Она больная. Она разрушает нашу семью. Или она, или я.
Свекровь звонила постоянно. Её голос по телефону был срывающимся, сиплым:
— Если ты не поставишь свою Марину на место, я всем расскажу, кто ты такая. Думаешь, я не знаю, как ты на работе вертишь хвостом? Я тебе жизнь испорчу, девочка.
Мама молчала. Она ходила по своей маленькой двухкомнатной квартире, поливала цветы, мыла посуду, и только иногда в трубке звучало её тихое:
— Приезжай, когда сможешь. Я всё расскажу. Если хватит смелости выслушать.
Мне казалось, что вокруг моего имени затягивается петля. На работе начальник стал странно обходителен, слишком вежлив, слишком мягок. Коллеги переглядывались. Я ловила на себе взгляды и не знала: это моя фантазия или слухи уже разлетаются.
В какой‑то вечер, когда Данила в очередной раз сказал:
— Либо ты отрекаешься от этой женщины, либо мы расстаёмся,
— я поняла, что дальше тянуть нельзя. Взяла сумку, документы, зарядку для телефона и ушла к маме, почти не слушая его выкрики вслед.
Её рассказ длился весь вечер и половину ночи. В кухне пахло гречкой, старым деревом и валерьянкой, которую мама всегда капала кошке. За окном сыпал мелкий снег.
— Девяностые, Лерка… — мама смотрела в кружку с чаем, будто там были ответы. — Мы с Валей тогда вместе устроились в новый «оздоровительный центр» на окраине. Красивое здание, бассейн, массажные кабинеты, сауна. Нам обещали белые халаты и приличную работу.
Она горько усмехнулась.
— А по факту это был дом, куда богатые мужчины приезжали не только «оздоровиться». Там было всё для их развлечения. Девушек привозили, как товар. Для нас с Валей сначала это был шок. Но потом… Я уволиться хотела. А она быстро поняла, какие там деньги. И какую власть даёт доступ к чужим тайнам.
Мама говорила, а перед глазами у меня вставали обрывки картинок: тёмные коридоры, шёпот, шуршание купюр, дорогие духи, накрахмаленные простыни.
— Они вели тайную кассу, прятали настоящие суммы, снимали копии документов клиентов, чтобы при случае прижать. Я в это не лезла. Своё отработала и домой. А Валя стала правой рукой управляющего. И когда начались проверки, она решила спасти свою шкуру. Подставила меня. Сказала, что я организовывала все грязные дела, брала деньги за «услуги». Меня выгнали с позором. А потом случился тот пожар. И все бумаги, все тетради с исчезнувшими суммами — пропали. Зато у Вали появился щедрый покровитель.
Я слушала, держась рукой за спинку стула, чтобы не потерять равновесие.
— Твой нынешний начальник, — продолжила мама, и я вздрогнула, — был одним из их постоянных клиентов. Тогда ещё молодой, но уже очень ловкий. Он поднялся на тех деньгах, что проходили через тот дом. А Вале удалось с ним договориться. Она познакомила его со своим мальчиком, с Данилой. «Свой человек наверху» — так она говорила. Хотела, чтобы сын ни в чём себе не отказывал и никогда не спрашивал, откуда у матери деньги, если она почти не выходит из дома.
Пазлы в голове сходились с пугающей ясностью. Всплыли все мелочи сразу. Как начальник странно улыбнулся, когда пригласил меня в кабинет и сообщил о «повышении». Как слишком тепло хлопал по плечу Данилу на празднике для сотрудников. Как щедро был оплачен наш совместный отдых, хотя официально фирма таких подарков не делала.
И вдруг — воспоминание о чеке за новогодний банкет. В графе «плательщик» была указана какая‑то почти забытая пожертвовательная организация с громким названием про помощь детям. Тогда я не обратила внимания, подумала, что начальник, может быть, списал расходы через какую‑то знакомую контору. А мама сейчас тихо сказала:
— Это их старое прикрытие. Через эту «организацию помощи» они когда‑то прогоняли деньги из того дома. Ничего не меняется, Лера. Они просто научились делать всё чище.
Во мне что‑то щёлкнуло. Второй раз за эти дни мир перевернулся. Сначала — Данилино публичное унижение. Сейчас — понимание, что всё это не случайность, не вспышка ревности. А хорошо продуманная цепочка. Меня осторожно подвели к тому, чтобы я стала послушной пешкой. Чтобы напомнить: твоё благополучие — на наших условиях. Твоя премия, твой брак, твой новогодний стол.
Я молчала долго. За окном уже посинело небо, где‑то далеко гудел редкий автомобиль.
— Я не буду жить по их правилам, — наконец сказала я. Голос звучал тихо, чужо. — Я разорву этот брак. И вытащу всё наружу. Всё, что они сделали с тобой. Со мной. С теми девчонками, которых ты даже по имени не помнишь.
Мама посмотрела на меня так, будто впервые увидела взрослую женщину, а не свою девочку.
В ту же ночь я вернулась в нашу с Данилой квартиру. Ключ ещё подходил к замку. Внутри было темно. Он, видно, ушёл к матери, разгадывать, как усмирить непокорную жену.
Я быстро собрала вещи — только необходимое. Одежду, документы, пару фотографий. Но прежде чем закрыть за собой дверь, я села за его рабочий стол. Включила ноутбук. Пароль был прежний, наш свадебный день — он никогда не считал нужным скрывать что‑то от той, кого считал слабее.
Папки с перепиской с начальником открылись одна за другой. Сообщения с намёками, обсуждение сумм, загадочные фразы про «старое общество помощи» и «безналичные благодарности». Я вставила в разъём маленькую чёрную пластинку, которую дал мне когда‑то брат, — накопитель памяти, — и стала копировать всё подряд. Строчку за строчкой, документ за документом.
За дверью кто‑то громко дёрнул ручку. Данилин голос, приглушённый, но знакомый до боли, донёсся сквозь коридор:
— Лера! Открывай! Нам надо поговорить!
Я нажала последнюю кнопку, вытащила накопитель, спрятала в карман. Огляделась на опустевшую комнату. Ёлка в углу по‑прежнему стояла криво, мишура свисала на пол. Праздник закончился, не успев начаться.
Я вышла через чёрный ход, аккуратно прикрыв за собой дверь. Впереди была война, из которой я уже не смогла бы вернуться прежней.
Первые дни слились в сплошную серую полосу. Мы с мамой жили почти без звука: чайник тихо пыхтел на старой плите, подоконник скрипел от её привычки стучать ногтем по стеклу. Я перебирала распечатки из Данилиного портативного компьютера, как чётки, пока пальцы не начинали болеть.
— Нам нужны не только эти переписки, — сказала мама, когда я в очередной раз бессильно опустила глаза. — Те, кто прикрывает себя добрыми делами, боятся прошлого. Значит, надо идти туда.
«Туда» оказалось маленькой, пропахшей нафталином однокомнатной квартирой на окраине. Дверь открыла сухонькая женщина в вязаном жилете. Её звали Мария Петровна, бывшая массажистка из того самого «оздоровительного центра».
Внутри пахло старым бельём, валерьянкой и жареной картошкой. Телевизор шипел, но она сразу убавила звук и долго вглядывалась в моё лицо.
— Ты на неё похожа, — наконец выдохнула она. — На одну из наших девочек. На ту, за которую тогда заступиться никто не рискнул. Фамилия твоей матери?..
Когда мама тихо произнесла свою, Мария Петровна побледнела и вдруг засуетилась, доставая с антресолей пыльную коробку.
В коробке лежали толстые тетради в клетку. Пальцы Марии Петровны дрожали, когда она раскрывала их: даты, суммы, короткие пометки, и рядом — приклеенные фотографии улыбающихся мужчин. Некоторые — слишком знакомых. На одном снимке я узнала молодого, ещё не поседевшего начальника. На другом — женщину с густой тёмной челкой. Я смотрела и не могла понять, почему сердце так сжалось, пока мама не прошептала:
— Это Даниилова мать.
От старых страниц пахло пылью и каким‑то тяжёлым духом тех лет. Мария Петровна рассказывала, как уходили «высокие гости» через запасной выход, как однажды пропала часть денег, и как после скандала несколько девочек исчезли, а одну «больно упрямую» выставили виноватой.
— Эту роль сыграла твоя мать, — сказала она, не поднимая глаз. — Мне велели тогда подтвердить. Я молчала. Боялась.
Она пододвинула ко мне тетради и небольшой конверт с фотографиями.
— Возьмите. Мне уже нечего бояться. А вам, может, спасёт жизнь.
Следующим был бывший бухгалтер фонда. Мы нашли его через знакомую маминой подруги. Он жил на первом этаже в доме, где подъезд пах одновременно лекарствами и кошачьим кормом. За столом, заваленным аккуратными стопками бумаг, сидел усталый мужчина с серыми глазами.
Он долго смотрел на выписки, которые я принесла, и молчал, слушая, как на кухне тихо булькает суп.
— Меня списали «по болезни», — наконец произнёс он. — Когда я спросил, почему деньги с фонда уходят на частные банкеты и поездки. Потом приходили люди, предлагали забрать заявление, намекали… Я понял, что мне повезло, что отделался только увольнением.
Он достал из старого шкафа папку с жёлтыми документами.
— Я думал, сожгу, и всё забуду. Но не смог. Если вы правда пойдёте до конца… Мне нужна защита. Иначе меня не отпустят.
Я пообещала. Не до конца понимая, как выполню, но твёрдо.
Пока мы собирали по крупицам это прошлое, настоящее отвечало ударом. Родственники звонили один за другим.
— Лер, Даниил с матерью такое говорят… Что ты, мол, сошла с ума, бросила ребёнка, — тётка запнулась, понимая, что оговорилась, — то есть мужа. Что у тебя роман с кем‑то с работы. Что ты хочешь разрушить им жизнь.
На работе начали шептаться. Несколько коллег отвели глаза, когда я заходила в кабинет. И в какой‑то момент раздался короткий, холодный голос секретаря:
— Вас просил зайти начальник. Сейчас.
В его кабинете было душно. Шторы прикрыты, настольная лампа отбрасывала жёлтый круг на полированную поверхность стола. Когда за мной закрылась дверь, он встал, обошёл стол и будто ненароком щёлкнул замком.
— Лера, — начал мягко, — вы хорошая специалистка. Молодая, с перспективами. Не хотелось бы, чтобы из‑за… семейной истерики вам пришлось всё начинать сначала.
Внутри у меня уже работала маленькая, напряжённая машина. В кармане куртки был спрятан тонкий звукозаписывающий прибор, подаренный братом «на всякий случай». Я слегка коснулась ткани, убеждаясь, что запись идёт.
— О чём вы? — спросила я, делая вид, что не понимаю.
Он вздохнул, сел ближе, так, что я почувствовала тяжёлый аромат его дорогого одеколона.
— Давайте забудем старые истории. И про тот дом, где работала ваша мать, и про благотворительный фонд. Вам сохранится место. Я даже готов подумать о повышении, о премиях. Взамен — тишина. Никаких заявлений, никаких разговоров с посторонними.
— Взамен на что? — тихо уточнила я. — На то, что через фонд вы прогоняли старые деньги заведения для «уважаемых людей»? Или на то, что мамина репутация была разменной монетой для вашей с Ниной Андреевной карьеры?
Он дёрнулся, как от пощёчины, но быстро взял себя в руки.
— Вы не понимаете, во что лезете. Там были… влиятельные клиенты. Нина рисковала не меньше вашего. Она приносила мне сведения, имена, помогала выстроить эту систему. Это был наш общий путь наверх.
Слово за словом он сам вытаскивал наружу то, что столько лет прятал. Я почти не вмешивалась, только задавала осторожные уточняющие вопросы, и лампа над столом жужжала всё громче.
Когда я вышла из кабинета, ладони были мокрыми. Но я знала: у нас есть главное признание.
Мы готовили наш второй банкет, как операцию. Моя и Данилина квартира уже почти опустела: из шкафов вынесено всё личное, только белая скатерть на столе и тарелки, аккуратно расставленные по кругу. Я сама нарезала салаты, слушая, как мама шуршит в соседней комнате, раскладывая по папкам документы.
Приглашение звучало примирительно: «Давайте поговорим, как семья. Обсудим будущее. Мы с Даниилом хотим порадовать вас новостью». Я знала, что слова про «радостную весть» Нину Андреевну приведут наверняка.
Гости собирались под вечер. Первой вошла свекровь — в своём неизменном дорогом костюме, пахнущая терпкими духами. За ней — начальник, с выверенной улыбкой. Припозднившиеся «друзья семьи» жали мне руку, дивясь на почти пустую квартиру.
— Обносишь жильё? — язвительно спросила Нина Андреевна. — Надеюсь, не собираешься нас тут всех обворовать?
Я промолчала. В дверь осторожно просочились мама и двое пожилых людей — Мария Петровна и бывший бухгалтер. Они сели в стороне, будто случайно.
В соседней комнате тихо переговаривались адвокат и журналист. Я специально оставила дверь приоткрытой: ощущать их присутствие было как держаться за тонкую, но крепкую нить.
Когда все сели, Даниил поднялся, держа бокал с тёмным напитком. В свете люстры стекло вспыхнуло янтарём.
— Я хочу… — начал он, глядя в сторону начальника. — Хочу поблагодарить человека, который…
— Позволь, — перебила я.
Слова сами вытекали, как вода, прорвавшая плотину.
— Я тоже хочу произнести тост. За правду. За женщин, которые слишком долго платили своим телом и молчанием за чужие подъёмы.
За столом повисла тишина. Я чувствовала, как свекровь сверлит меня взглядом.
Я начала издалека — с того самого сомнительного заведения на окраине, куда молоденькие девочки приходили с надеждой, а выходили с вечным клеймом. С того вечера, когда маму выкинули оттуда с позором, подставив вместо «нужной» женщины.
— Там вы, Нина Андреевна, сделали свой первый шаг из нищеты. Там вы встретили своего покровителя, который позже стал уважаемым руководителем, — я посмотрела на начальника. — И там же начали собирать сведения о его богатых клиентах.
Передо мной лежала папка. Я открыла её и выложила на стол старые журналы записей. Мария Петровна, дрожащими руками, придвинула к краю стола одну из тетрадей.
— Это почерк Нины, — тихо сказала она. — Она вела отдельный список.
С фотографий на нас смотрели всё те же лица — только моложе. Начальник, свекровь, ещё пару знакомых «друзей семьи» побледнели до серости.
Я разложила выписки из фонда, где аккуратные строчки цифр складывались в одни и те же даты и фамилии. Когда‑то через этот «помогательный фонд» оплачены были и наш новогодний банкет, и «неожиданные премии» мужу.
— Это подделка! — взвизгнула свекровь, роняя салфетку. — Ты больная! Ты решила разрушить нам жизнь, потому что сама…
— Потому что я узнала, на чьих костях построено ваше благополучие, — перебила я. — А ещё — кому вы продали сына.
Я достала последнюю бумагу. Ничем не примечательная справка из лаборатории, где было сухо написано о совпадении образцов.
— Это результат генетической экспертизы. Проведён по образцам, которые вы сами, Нина Андреевна, так любезно оставляете на щётках и расческах. Сравнивали с волосом Данила и… — я подняла глаза на начальника, — вашей, Пётр Сергеевич, чашкой из приёмной.
Я произнесла вывод. В комнате стало так тихо, что было слышно, как тикают часы на кухне.
Нина Андреевна сначала захохотала — странно, с надрывом.
— Чушь! Он сын моего покойного мужа! Сын достойного человека!
Но смех быстро сорвался. Лицо её перекосило, голос поднялся до визга.
— Да! Да, он его сын! И что? Ты думаешь, я должна была гнить, как твоя мать? Я сделала то, что должна. Я оттолкнула одну замарашку, чтобы вытащить нас с Данилой. Я с детства учила его: твоё тело, твоя верность должны приносить выгоду! А ты пришла и всё испортила!
Даниил медленно опустился на стул, глядя на неё так, словно видел впервые. Его губы беззвучно шевелились: «мама… мама…»
Начальник вскочил.
— Прекратить немедленно! Я подам в суд! Я…
Договорить он не успел. Из соседней комнаты вышли адвокат, журналист и бывший бухгалтер с толстой папкой в руках.
— Все необходимые оригиналы здесь, — спокойно сказал адвокат. — Запись сегодняшнего вечера ведётся. А признания вы уже дали.
Даниил вдруг рванулся ко мне. Я увидела в его глазах безумную, отчаянную боль — и движение руки. Но мама успела встать между нами, уперевшись в его грудь. Он застыл, как будто кто‑то выдернул пробку изнутри. Заплакал — громко, по‑детски, прижимая ладони к лицу.
Тот вечер закончился быстро. Кто‑то хлопал дверьми, кто‑то звонил по телефону, кто‑то пытался уговаривать. Свекровь вылетела из квартиры, завывая, как раненое животное. Но мир уже треснул, и осколки обратно не сложить.
Потом всё понеслось вихрем. Через несколько дней вышел большой разбор в городском издании о старом доме увеселений, благотворительном фонде и стремительных карьерах. Начальника сняли с должности, а затем задержали. Нину Андреевну признали соучастницей финансовых махинаций.
Про Даниила я узнавала по обрывкам. Он уволился, исчез, жил то у одной знакомой, то у другой. Между ненавистью к матери и стыдом за себя он, казалось, потерял почву под ногами.
Прошёл год. Может быть, чуть больше. Новая новогодняя ночь встретила нас с мамой в крошечной съёмной квартире на пятом этаже. Окна дрожали от ветра, на батарее сушились носки. На столе — простая картошка, селёдка под свёклой, недорогие мандарины. Никакого золота, хрусталя, чужих щедростей.
Я сменила сферу. Больше не работала там, где люди привыкли обменивать молчание на премии. Меня стали приглашать свидетельницей и специалисткой по делам женщин, которых жизнь загоняла в такие же тупики, как когда‑то мою мать. Я училась слушать их без осуждения, помогать не только словами, но и тем, что знала изнутри: как устроены такие «системы», где слабость превращают в товар.
Ровно в тот момент, когда городские часы начали отсчитывать последние удары уходящего года, в щель под дверью просунули конверт. Я взяла его, чувствуя, как у меня странно похолодели пальцы.
Внутри было короткое письмо. Почерк Даниила дрожал.
«Лера. Не прошу вернуть, не прошу оправдать. Хочу только когда‑нибудь, если сможешь, простить меня. За то, что я был продолжением её сделки. За то, что повторил её грех. Ты разрушила мой мир, но он был построен на лжи. Желаю тебе жизни без такой цены».
Я долго смотрела на строки. Мама молча поставила рядом тарелку с салатом, притронулась к моему плечу и ушла на кухню.
Я сложила письмо и убрала в самый дальний ящик старого стола. Отвечать не стала. Не потому, что ненавидела — скорее потому, что наш разговор уже состоялся там, за тем вторым банкетным столом, где каждый увидел своё отражение.
Я вышла на крошечный балкон. Снизу, из чёрного двора, в небо взлетали разноцветные огни. Пахло снегом и чуть‑чуть гари. Вдалеке кто‑то смеялся, кто‑то кричал поздравления.
Я стояла, кутаясь в мамино старое пальто, и вдруг с ясностью поняла: история, в которой женские тела и секреты были валютой, для меня закончена. Я не позволю больше ни себе, ни кому‑то ещё платить постелью за место под чужой нарядной ёлкой.
С каждым новым взрывом света над домами эта мысль становилась всё твёрже. Где‑то за стеной тихо звонили ложки о тарелки, в комнате мягко шуршала мишура, и это был самый честный праздник в моей жизни.