Я часто ловлю себя на мысли, что у меня будто две жизни. Одна — настоящая, тихая, с запахом детских подушек, каши по утрам, мокрых варежек на батарее. Другая — при Вере Павловне. Там всегда натёртый до блеска линолеум, тяжёлые шторы, фарфоровые фигурки на полке и я — как тень, как служанка в чужом доме.
С Игорем мы живём уже много лет, а я до сих пор не слышала, чтобы он хотя бы раз сказал матери «нет». Он кивал ей ещё до того, как мы поженились. Тогда это казалось мне трогательной сыновней привязанностью. Сейчас понимаю: он даже не замечает, как каждый его шаг давно принадлежит Вере Павловне.
— Леночка, — говорила она своим медовым голосом, от которого у меня по спине каждый раз пробегал холодок, — ты должна быть благодарна. У тебя всё есть. Муж, дети, крыша над головой. Ты не понимаешь, как тебе повезло.
А если я, уставшая после работы и бесконечной кухни, позволяла себе вздохнуть или сказать, что мне тяжело, всё тут же переворачивалось.
— Неблагодарная, — вздрагивали её тонкие губы. — Я в твои годы… да я…
И дальше шли рассказы про «трудные девяностые», как она «одна протащила всю семью», как у неё «руки по локоть в крови от работы». Только вот с этой «работой» всегда было что-то мутное. То шептались про какого-то партнёра, с которым она начинала дело, а потом он вдруг исчез. То дядя Коля, мамин двоюродный брат, как-то странно пропал из всех разговоров, хотя раньше постоянно крутился у Веры Павловны дома.
— Не твоего ума дело, — сразу обрывала она, стоило мне спросить хоть о чём-нибудь. — Живи и радуйся. Деньги в дом идут — и молись, чтобы не иссякли.
Деньги действительно шли откуда-то из тумана. Никто толком не работал по-настоящему: Игорь «помогал маме по делам», его сестра тоже «вертелась в мамином деле». Я одна ходила на свою обычную работу и вечером тащилась к Вере Павловне, если она звала. А звала она часто. Особенно когда дело касалось детей.
— Ты их воспитать не сможешь, — говорила она уверенно, словно ставила диагноз. — Ты мягкая, тебя никто не слушает. Вот я — другое дело.
И дети тянулись к ней. Там всегда были новые игрушки, большие тарелки с едой, обещания поездок и подарков. Она умела быть ласковой. До тех пор, пока я не вставала в дверях.
— Мам, мы домой, — осторожно говорила я, и в её взгляде что-то тут же темнело.
— Уже? — тянула она, с прищуром глядя на меня, а не на детей. — Мать решила, что хватит радости. Ну идите, идите к своей кастрюле супа.
Родня Веры Павловны, казалось, жила вокруг неё как планеты вокруг солнца. Тёти, дяди, двоюродные племянники — все звонили ей, советовались, приезжали с поклонами. И за её спиной шептались обо мне.
— Выскочка, — однажды я услышала в коридоре. — Пришла ни с чем, а теперь рот открывает.
К юбилею Веры Павловны готовились, как к какому-то государственному празднику. Обсуждали меню, гостей, наряды. Мне позвонили в воскресенье утром.
— Лена, — голос свекрови был сухой, деловой, — завтра придёшь пораньше. Нужно помочь. Я же не железная.
Я молча согласилась. Как всегда. Утром, оставив детей в садике и школе, помчалась к ней. В квартире уже пахло варёным мясом, майонезом, жареным луком. На кухне стояли тазы с салатами, гора посуды, огромный противень с горячей картошкой. Окна запотели, на подоконнике лежала стопка чистых полотенец.
— Опоздала, — встретила меня Вера Павловна с порога кухни, смерив взглядом. — Все уже с ног сбились, одна ты как барыня.
Я посмотрела на часы. Была ровно та минута, о которой мы договорились. Но я даже не стала возражать. Автоматически засучила рукава, почувствовала, как к коже прилипает влажный воздух кухни.
— Порежь овощи, — кивнула она на доску. — И не так, как ты обычно, криво и косо. Люди придут не с помойки.
За спиной я слышала тихие смешки. На табурете у стены сидела её сестра Валя, на диванчике в комнате — ещё какие-то родственницы. Они переглядывались, когда я проходила мимо, и тут же умолкали, стоило мне поднять глаза.
К обеду квартира превратилась в муравейник. Хлопали двери, звонил телефон, шуршали пакеты. На столе в зале уже стояли блюда: селёдка под шубой, холодец, нарезки, пироги. Воздух был тяжёлый от еды и духов Веры Павловны — сладких, душных, от которых кружилась голова.
К вечеру пришли гости. Много. Шум, голоса, звон посуды. Дети бегали по коридору, смеясь, где-то в углу играла музыка. В зале зажгли торшер, свет стал мягким, тёплым. Все поздравляли Веру Павловну, говорили речи, вспоминали, как она «спасала», «выручала», «давала последний кусок».
Я сидела ближе к кухне, на самом краю стола. На мне было простое платье, которое Вера Павловна однажды уже назвала «деревенским», но другого у меня не было. Я перекладывала еду детям, следила, чтобы они не крошили на скатерть.
— А вот и наша Лена, — вдруг громко сказала свекровь, и все головы повернулись ко мне. — Сидит, молчит. Как всегда.
Я подняла взгляд. Она смотрела на меня с той самой улыбкой, в которой я давно научилась различать ледяной хищный блеск.
— Расскажи, Лена, — продолжила она, — как ты у нас живёшь. Неплохо ведь, а? Не в коммуналке, не в бараке.
Кто-то хихикнул.
— Вера, да брось, — тихо сказал Игорь, тронув её за руку. — Зачем ты…
— Молчи, — она чуть повернулась к нему, не меняя улыбки. — Я с невесткой разговариваю.
Я почувствовала, как горят уши. В горле стоял ком.
— Всё нормально, — выдавила я. — Живём… как все.
— Как все, — повторила она, вытягивая слова. — Только вот все знают своё место. А ты всё пытаешься прыгнуть выше головы. Мало тебе, что я вас под своей крышей держу, так ты ещё меня учить берёшься. Слышали? — она обвела взглядом гостей. — Учит. Меня.
— Мам, ну зачем так… — Игорь попробовал ещё раз, совсем тихо.
И тут случилось то, чего я раньше никогда не видела. Она не сдержалась.
— Закрой рот! — рявкнула Вера Павловна так, что в зале сразу стихло. Даже музыка, казалось, оборвалась. — Сиди и не позорься. Без меня ты никто.
Она резко повернулась ко мне. Взгляд стал тяжёлым, колючим.
— А ты, дрянь, проваливай. Тебя не звали.
Слово «дрянь» ударило по лицу, как пощёчина. Кто-то прыснул смешком. Кто-то вежливо опустил глаза в тарелку. Я услышала, как за моей спиной кто-то шепнул: «Доигралась».
Внутри всё взорвалось. Я ждала, что, как всегда, начну оправдываться, объяснять, что не хотела, что не так поняли. Но вдруг… не смогла. Ничего не смогла сказать. Тишина во мне оказалась крепче привычки оправдываться.
Я неспешно отодвинула стул. Ткань зацепилась о ножку, скрипнула. Встала. Вера Павловна смотрела, ожидая слёз, мольбы. Но слёз не было, только сухое горло и стук крови в висках.
— Дети, — позвала я. — Собирайтесь, мы уходим.
Сын и дочь замерли на секунду, потом, увидев моё лицо, без слов поднялись из-за стола. Сын неловко отодвинул тарелку, дочь прижала к себе куклу.
— Лена, ты куда? — Валя попыталась улыбнуться, но глаза у неё блестели любопытством. — Ну что ты, праздник же…
Я прошла мимо, не отвечая. В коридоре быстро помогла детям надеть куртки, сама накинула пальто. В прихожей пахло обувью, на коврике валялись чьи‑то сапоги, мешая пройти. Я аккуратно их отодвинула, стараясь не задеть.
За моей спиной в зале кто-то негромко хихикнул, кто-то шепнул: «Обиделась». Вера Павловна ничего не сказала. Я почти чувствовала на затылке её уверенный тяжёлый взгляд: «Поплачет и вернётся».
На лестнице было прохладно и тихо. Дети шагали рядом, молча. Дочь сунула ладошку в мою, сжала крепко.
— Мам, мы домой? — спросил сын.
— Сначала к тёте Оле, — ответила я, с трудом разжимая губы. — Потом… посмотрим.
В машине по дороге к Оле я всё-таки заплакала. Не рыдала, как раньше, в подушку, стараясь не шуметь. Слёзы сами текли, падали на джинсы, на детские варежки. Я вспоминала, как Вера Павловна однажды толкнула меня в дверях, когда я не так поставила сумку. Как хлопала дверью перед самым носом, когда я пыталась поговорить. Как Игорь потом говорил: «Ну ты тоже её пойми, ей тяжело».
Я впервые всерьёз подумала о разводе. Это слово раньше казалось чем-то страшным, почти запретным. Теперь в голове было только оно. Развод — тишина — свобода. Или ещё хуже? Остаться без опоры, без денег, с детьми на руках. И снова знакомое: «Ты без нас не выживешь».
Оля встретила нас на пороге, в тёплом халате, с запахом свежей выпечки в квартире.
— Заходите скорей, — только и сказала она, увидев моё лицо, и больше вопросов не задавала. Усадила детей на кухне, налила им компот, мне протянула кружку горячего чая. Я держала её двумя руками, чтобы они не дрожали так сильно.
— Оставлю их у тебя на ночь? — спросила я тихо. Голос предательски сорвался.
— Конечно, — кивнула она. — Делай, как считаешь нужным. Я с ними.
Когда я вышла на улицу, воздух показался неожиданно свежим, холодным, чистым. Я шла по тёмному двору и ощущала странную лёгкость, перемешанную с ужасом. Как будто шагнула в пустоту и ещё не поняла, упаду или взлечу.
Позже мне рассказали, как всё было дальше в том доме. Как родня ещё долго сидела за столом, обсуждая мою «истерику», как кто-то уверял, что я сама вернусь проситься обратно, потому что «куда она денется». Вера Павловна, говорили, только снисходительно усмехалась.
— Не переживайте, — махнула она рукой. — Поплачет, приползёт. Ей без нас некуда. У неё же ничего своего нет.
Она была уверена в этом так же, как в том, что завтра взойдёт солнце. Поэтому, когда примерно через полчаса после моего ухода в дверь позвонили, Вера Павловна даже обрадовалась. Родня притихла, переглянулась. Она поднялась из-за стола, поправила платье, провела ладонью по причёске.
— Ну что, вернулась, — бросила она вполголоса, проходя по коридору. — Сейчас войдёт на коленях.
Она дёрнула щеколду, открыла дверь — и замерла.
На пороге стояли совсем другие люди. В строгой форме, с папками в руках. Один из них поднял на неё взгляд, чётко назвал её полное имя и отчество и спокойно, без тени сомнения, произнёс, что им нужно войти в квартиру.
Потом я уже по рассказам знала, как именно это было.
Они стояли на пороге в одинаковых строгих тёмных куртках, снег таял на плечах, капал на коврик. Вера Павловна сперва даже не отодвинулась, перегородила им проход всем своим тяжёлым телом.
— У нас праздник, — сказала она тем самым голосом, которым говорила со всеми сантехниками и дворниками. — Приходите завтра.
Старший спокойно показал корочку, назвал её по имени‑отчеству. В коридоре за её спиной уже тянули шею любопытные родственники, чей‑то телефон негромко пискнул, кто‑то шепнул: «Вот это да…». Запах салатов и оливок смешался с сырым холодом с лестницы.
— Вопросы касаются ваших родственников и сделок с жильём, — ровно произнёс мужчина. — И ещё… положения несовершеннолетних детей в вашей семье.
При слове «дети» в коридоре кто‑то фыркнул: «О, и до этого добрались». Вера Павловна поморщилась, но в сторону всё же отступила. Она ещё не понимала, что это не тот случай, когда можно накричать и всё разойдётся.
…Телефон зазвонил у меня уже поздним вечером, когда дети спали в комнате у Оли. На кухне пахло пирогом и ромашковым чаем, стрелки настенных часов медленно ползли к половине ночи. Я вздрогнула от резкого звука, посмотрела на экран — Игорь.
Долго не брала. Потом всё‑таки нажала на кнопку.
— Лена… — его голос был каким‑то севшим, как после долгого крика. — Тут… это… к маме приходили. Эти… из следствия, из опеки. Сказали, что кто‑то жалобу написал, про жильё, про тётю Раю, помнишь? Которая «уехала к подруге и не вернулась». И про нас… Про тебя. Про детей.
Он говорил сбивчиво, шепотом, видимо, сидя где‑то в коридоре. Слышалось далёкое гудение голосов, звон посуды, скрип стула.
— Они ещё придут, — выдохнул он. — Сказали, будут всех опрашивать. Лен, ну ты же понимаешь… Это всё недоразумение. Надо помочь маме. Ты скажешь, что у нас всё хорошо? Что мама добрая, что кричала так, ну… по привычке. Что дети никогда не были в опасности. Скажешь ведь? Лена, ну скажи.
Раньше я бы автоматически кивнула, даже если он не видит. Раньше я спасала их «честь», а потом по ночам грызла себя за то, что снова промолчала. Я представила девочку‑себя, которая стоит на их кухне, держит в руках тарелку и трясётся от страха, что её сейчас поставят «на место» перед всеми. И своих детей рядом.
Я вдохнула поглубже. В воздухе стоял запах заваренного чая и корицы. Впервые за много лет мне было тепло и спокойно.
— Я не буду больше врать, — произнесла я, удивившись, насколько ровно звучит мой голос. — Ни про твою мать, ни про этот дом. Если меня спросят, я скажу, как есть.
В трубке повисла тишина. Где‑то далеко скрипнула дверь.
— Ты хочешь, чтобы маму посадили? — глухо спросил Игорь.
— Я хочу, чтобы мои дети жили нормально, — ответила я. — Без крика. Без унижения. Без страха, что их завтра обменяют на чью‑то квартиру.
Он выдохнул, словно получил удар.
— Понятно, — сказал он и отключился.
Следующие месяцы прошли, как в чужом фильме. Ко мне действительно пришли. Две женщины из опеки в серых пальто и мужчина со следственными документами. Они аккуратно разулись в прихожей, спросили, можно ли сесть на кухне. Оля поставила им чай, руки у неё дрожали.
Я рассказывала. Про «шутки» за столом, после которых хотелось провалиться сквозь землю. Про то, как Вера Павловна устраивала сцены, если я заикалась о разъезде. Как «предлагала» оформить на неё долю в нашей квартире, «чтобы всё было в семье». Как говорила при детях, что я никчёмная и без них пропаду. Как Игорь потом шептал: «Ну не злись, ты же знаешь, у неё характер».
Я впервые произносила это вслух, связывая разрозненные эпизоды в одну линию. Слышала со стороны и сама ужасалась: как я вообще всё это считала нормой.
Параллельно вскрывались другие истории. Вдруг всплыла та самая тётя Рая, переписавшая свою двушку на «надёжную племянницу». Вспомнился двоюродный брат, который «сам отказался» от доли в бабушкиной комнате. Оказалось, многие давно шептались, но никто не решался говорить. Теперь говорили все. Родственники, ещё недавно хихикавшие над моим уходом, бегали по кабинетам, стараясь отвести от себя беду, перекладывали вину друг на друга, вспоминали, как «их тоже обманули».
Игорь метался. То приходил ко мне, просил забрать заявление на развод, то исчезал на недели, оставаясь с матерью. В его глазах постоянно стоял какой‑то детский ужас: как будто его сейчас заставят выбирать, кого любить. А жизненный выбор он сделать так и не решался.
Суд по делу Веры Павловны и наш бракоразводный суд шли почти параллельно. В один из дней меня вызвали сразу на оба заседания. Я сидела на деревянной скамье в коридоре, слушала, как хлопают двери, как адвокаты по привычке громко переговариваются. Лампочки под потолком мерцали, пахло пылью и старой бумагой.
Когда мы столкнулись с Верой Павловной в зале, она была уже не той уверенной хозяйкой, что рявкала на меня при всех. Лицо осунулось, волосы потеряли форму, но взгляд оставался тем же — тяжёлым, оценивающим.
— Это всё она, — произнесла она, когда ей дали слово. — Пока не пришла в наш дом, всё было хорошо. Семья дружная, уважали друг друга. А она всех пересорила. Детей от отца оторвала. И квартиры… я никого не заставляла, сами приходили, просили помочь. А она теперь мстит.
Она говорила долго, раз за разом возвращаясь ко мне. Я слушала и чувствовала, как внутри поднимается старая волна вины: может, правда я виновата во всём, может, зря…
А потом судья спросила:
— Гражданка Елена, вы готовы дать показания?
Я поднялась. Ноги были ватными, но голос не дрожал.
Я рассказывала не только про крики и сцены. Про то, как нас с детьми задерживали у них до поздней ночи «чтобы люди видели, что вы семья», хотя сын засыпал прямо за столом. Про то, как Вера Павловна при свидетелях настаивала, что мы должны переписать нашу долю в жилье «на опытного человека», иначе «всё разворуют». Про то, как она срывала наши попытки снять отдельную квартиру, звоня хозяевам и рассказывая, что я «психически неуравновешенная» и могу устроить скандал.
Я говорила о том, как дети перестали звать меня мамой при ней, чтобы не слышать потом, что «мать у них одна — бабушка». Как дочь научилась заранее угадывать настроение Веры Павловны по шагам в коридоре и замирала, если слышала тяжёлую походку.
С каждым моим словом у Игоря опускались плечи. Когда судья задала ему прямой вопрос, правда ли он всё это видел, он долго молчал. В зале скрипели стулья, кто‑то кашлял.
— Видел, — наконец выдавил он. — Я… думал, так у всех. Думал, она желает добра. И… да, я молчал.
Эта фраза прозвучала почти громче всех криков за все эти годы.
Приговор Верe Павловне потом долго пересказывали шёпотом по всему их клану. Кто‑то говорил про реальный срок, кто‑то — про условное с обязательством возмещения. Для меня главное было не это. Главное — что её имя перестало быть тем страшным заклинанием, которым меня держали. Дом, который ещё вчера казался крепостью, где решается судьба всех, быстро превратился в чужое, опечатанное здание с выбитыми замками и опечатками на дверях. Родственники растеклись кто куда, перестали устраивать общие сборища, потому что делить стало нечего.
Мы с Игорем всё же развелись. Раздел имущества оказался гораздо скромнее, чем обещала когда‑то Вера Павловна, зато честный. Я получила свою долю, чуть‑чуть помощи от Оли, нашла работу, сняла маленькую, но отдельную квартиру, а потом мы с детьми переехали в небольшой домик на окраине. Старые яблони, покосившийся забор, крыльцо, которое мы красили вместе.
Первые годы я каждое утро просыпалась и прислушивалась: не раздастся ли из кухни привычное «ты опять всё сделала не так». Но на кухне пахло оладьями и вареньем, а единственные голоса, которые там звучали, были голоса моих детей.
Постепенно ко мне начали тянуться другие женщины. Сначала подруги подруг, потом незнакомые — кто‑то услышал нашу историю у общих знакомых. Мы сидели за моим столом, пили чай, и я делилась не мудростью, а своим опытом: как не бояться уйти, как разговаривать с опекой, как отстаивать себя в суде. Потом одна знакомая позвала меня в местное общественное объединение, где помогали тем, кто попал в созависимые семьи. Я согласилась. Мне казалось важным, чтобы чья‑то Вера Павловна не успела вырасти до размеров всесильного чудища.
Прошло несколько лет. В день моего юбилея дом был наполнен шумом, смехом, запахом запечённого мяса и свежей выпечки. Дети, уже заметно повзрослевшие, носились по комнатам, спорили, куда вешать разноцветные гирлянды. На подоконнике стояли цветы от тех, кому я когда‑то помогла. Оля смеялась на кухне, ругала меня за то, что я снова стараюсь всё сделать идеально.
Когда раздался звонок в дверь, у меня на секунду дрогнуло сердце — по старой памяти. Я вытерла руки о полотенце и пошла в прихожую. Пол был тёплый, под босыми ступнями приятно поскрипывали старые доски.
Я открыла дверь широко, без цепочки, без привычки прятаться за ней наполовину. На пороге могли стоять кто угодно — соседи с поздравлениями, курьер с тортом, люди с вопросами или просьбами. Но теперь я точно знала: кто бы ни пришёл, решать, есть ли мне место за собственным столом, буду только я.