В тесной ванной хрустнули щипцы для завивки — Манана с деловитой сосредоточенностью укладывала волосы Виктории. Воздух пропитался запахом лака и дешёвой туши.
— Вот так… — Манана приподняла прядь, оценивая результат. — Глаза у тебя хорошие, надо подчеркнуть.м
Виктория сидела неподвижно, глядя в никуда. Платье, которое принесла Манана, жало в талии и казалось чужим. Каждое прикосновение кисточки к векам отзывалось внутри тупой болью — будто кто‑то методично стирал её лицо, заменяя его маской.
За дверью, прислонившись к стене, стоял Олег. Он не заходил — не мог. Видеть, как жену превращают в «подарок» для другого мужчины, было выше его сил. Его кулаки то сжимались, то разжимались, а в горле стоял ком, от которого невозможно было избавиться.
Артём прижался к отцу, вцепившись в его рукав. Он не понимал всех слов, но чувствовал запах опасности — тот же, что стоял в воздухе, когда к дому подходил Сандро.
— Мама… — прошептал мальчик, заглядывая в полуоткрытую дверь. — Зачем ты это делаешь?
Виктория медленно повернула голову. Её глаза, подчёркнутые чёрной подводкой, казались огромными и пустыми.
— Это… ненадолго, — голос звучал ровно, будто она разучила эти слова заранее. — Потом всё будет хорошо.
— Но ты не хочешь! — Артём шагнул вперёд, и Олег едва успел удержать его. — Папа, скажи ей!
Олег молчал. Что сказать? Что он бессилен? Что не может защитить ни жену, ни сына? Что сам уже почти сломался?
Манана, не обращая внимания на детей, нанесла последний штрих — ярко‑красную помаду.
— Идеально, — констатировала она, как врач после операции. — Он будет доволен.
«Он». Не «Ираклий», не «мужчина», а просто «он». Слово, лишённое лица и имени, но от этого ещё страшнее.
Виктория встала. Зеркало отразило незнакомку: высокую, стройную, с холодным взглядом и улыбкой‑маской. Она провела рукой по юбке, будто стряхивая что‑то липкое, и тихо сказала:
— Я готова.
— Нет! — Артём рванулся вперёд, но Олег крепко прижал его к себе. — Мама, не уходи!
Она остановилась в дверях. На секунду маска дрогнула — и сквозь неё проглянула настоящая Виктория: испуганная, измученная, но всё ещё любящая.
— Мой хороший… — её голос сорвался. — Я вернусь. Обещаю.
Дверь захлопнулась.
Олег опустился на пол, прижав к себе Артёма. Мальчик больше не сопротивлялся — он дрожал, уткнувшись в отцовское плечо.
— Она не вернётся такой, как прежде, — прошептал он.
Олег не ответил. В голове крутилась одна мысль: «Я должен что‑то сделать. Должен». Но что?
А на улице Виктория шла к чёрной машине, чувствуя, как каблуки тонут в пыльном асфальте. Ветер трепал её уложенные волосы, и она машинально поправила прядь, будто пытаясь вернуть себе хоть каплю естественности.
В окне третьего этажа стояли два силуэта: мужчина и мальчик. Они смотрели, как она исчезает за поворотом, и не замечали, что плачут оба — молча, беззвучно, как плачут люди, потерявшие надежду.
Машина тронулась. Виктория прижалась лбом к холодному стеклу. Где‑то глубоко внутри, за слоем тонального крема и фальшивой улыбки, билась одна мысль:
«Это не я. Это не моя жизнь. Но я должна выдержать. Ради них».
Но сколько ещё выдержит её душа?