Представьте: садитесь писать первую главу, полным вдохновения от готовой рыбы сюжета или проработанной фабулы, заносите пальцы над клавиатурой и... ничего не можете написать! Что случилось, ведь вы уже были готовы создать шедевр всего секунду назад? Это тревога перед новым: а вдруг не поймут, а вдруг книгу не купят, а вдруг мой текст никому не нужен и ещё миллион «а вдруг..?», которые мучают любого талантливого автора, серьезно подходящему к своим текстам. Сегодня анализируем, откуда берётся эта тревога перед новым, что такое синдром самозванца, почему иногда, чтобы преодолеть тревогу, стоит посмотреть на неё со стороны, почему важны личные границы при попытке внести изменения в жизнь и как же преодолеть стресс от чистого листа и начать писать.
Мозг, как ты прекрасен!
Мозг – это удивительная часть нашего тела. Как было замечено героем-нейрохирургом из романа «Три сотни дней» Даши Громовой:
«...увидь ты мозг в медицинском музее впервые, то никогда не подумаешь, что эта железистая масса способна управлять человеком, его мыслями, желаниями и потребностями. И что именно от нейрохирургов и нейротерапевтов зависит, научится ли человек вновь сосуществовать с этой массой и управлять ею после серьёзного вмешательства, или же позволит ей захватить власть над ним и окончательно его свергнуть. Но ещё больше удивляло, как это небольшое белое тело в черепной коробке способно побуждать человека на совершенно разные поступки: не только на любовь, преданность, заботу, но и на убийство и ненависть».
Поэтому для того, чтобы понимать, откуда появляется тревога, сперва необходимо знать своих «врагов» в лицо.
Миндалевидное тело (Амигдала)
Это подкорковая структура лимбической системы (комплекс структур головного мозга, отвечающий за эмоции, мотивацию, память, обучение и базовые инстинкты, формирующий «эмоциональное» ядро нашего поведения), расположенная в глубине височной доли и внешне напоминающая миндальный орех (отсюда и название).
Амигдала выполняет роль первичного фильтра входящей информации: сканирует все стимулы (зрительные, слуховые) на предмет угрозы выживанию еще до того, как информация дойдет до сознания. Именно из-за неё мы сперва видим чудище спросонья возле стула, а только потом понимаем, что это просто наваленная на спинку одежда. Однако из-за слишком чувствительной и реактивной работы амигдалы мы начинаем испытывать страх, тревогу и даже панические атаки. Мозг получает стимул для защиты быстрее, чем включается критическое осмысление (префронтальная кора). Это приводит к выбросу адреналина и норадреналина, из-за которых мы чувствуем повышенное сердцебиение, холод в животе и влажность ладоней.
Префронтальная кора
Это передняя часть лобных долей головного мозга. Эволюционно это самая новая и поздно созревающая структура (её окончательное формирование завершается к 25 годам, за что её прозвали «центром зрелости»). ПФК отвечает за целеполагание, планирование, прогнозирование последствий, волевой контроль и, что критически важно, за торможение импульсивных реакций. Она подвергает критике все визуальные и слуховые стимулы (важно: не слова или мысли, а в первую очередь сенсорные стимулы, а во вторую – когнитивные).
Между префронтальной корой и миндалевидным телом существуют мощные нейронные связи, и в норме ПФК выступает в роли «тормоза» для амигдалы (что позволяет всё же увидеть бардак на стуле, а не монстра). Однако при сильном стрессе или истощении этот контроль ослабевает, и амигдала перехватывает управление, блокируя способность мыслить рационально.
Нейроны
Это функциональные единицы нервной системы, специализированные клетки, способные генерировать и передавать нервные импульсы. Каждый раз, когда мы пробуем новое, мы буквально прокладываем новые нейронные пути. Чем чаще активируется цепочка «стимул – страх», тем проторённее становится путь, и тем быстрее реакция в следующий раз.
Психика
Психика – самый интересный и труднодоступный «материал» для изучения, привлекающий всех, кто связан с медициной, этикой, философией и даже физикой, не говоря уже о писателях, художниках, музыкантах и просто всех, кому интересно разбираться в собственном теле и сознании. Мы решили немного подробнее остановиться на психике, так как именно она поможет не только понять, почему мы тревожимся, но и разобраться, как этого избежать. Ведь на мысли повлиять намного проще, чем на гормоны.
Философски психика как явление оформилась через труды Рене Декарта. В XVII веке благодаря им появился дуализм: протяжённая субстанция (тело) и мыслящая субстанция (душа). Декарт предложил в качестве точки их соприкосновения эпифиз (центр нашего мозга). Это была важная точка развития. Уже в 1879 году в Лейпциге врач Вильгельм Вундт основал первую в мире лабораторию экспериментальной психологии, где изучалось, как психические процессы становятся не мгновенными актами «души», а событиями, имеющими протяженность во времени и влияющими на нашу жизнь. Для их измерения он использовал метод психологической хронометрии, который в последующем был назван «скоростью мысли». Исследования доказали, что психика материальна и детерминирована физиологическими процессами. Это окончательно дало старт её дальнейшему медицинскому изучению и появлению такого понятия, как «Я» (или Эго). Последнее особенно важно для нашего с вами разговора. Ведь именно механизм различения «своего» и «чужого» – это одно из основополагающих умений для критического мышления. Его нестабильность заставляет нас испытывать проблемы с самооценкой, зависеть от чужого мнения и, как следствие, бояться перемен, отдавая бразды правления амигдале.
Почему страх – это нормально, и как подружиться с собой?
В норме наше «Я» переживает и волнуется перед каждой переменой в жизни, даже если это просто новый маршрут до любимого парка. Страх – это адекватный «тормоз» нашего сознания, которое пока ещё не успело проложить новые нейронные пути, чтобы знать, что данный человек, место или звук не опасны. Обычно мы испытываем лёгкое волнение, которое, проходя критическое осмысление («я всего лишь сверну в переулок раньше» или «получить результаты анализов важнее страха»), сходит на нет, возвращая контроль рациональной части. Однако, если человек обладает более чувствительной нервной системой (например, меланхолическим или тревожным типом, который отличается повышенной эмпатией, сверхбдительностью и ранимостью), то алгоритм с «переулком» кардинально меняется. В этом случае страх перестает быть просто «тормозом» и становится доминирующим фоном. У меланхоликов подвижная нервная система, тяжело привыкающая к изменениям, а потому реагирующая на стимулы гораздо острее. Там, где условный сангвиник испытывает легкое любопытство с нотками волнения, меланхолик получает мощный выброс кортизола и адреналина, так как эмоциональный центр личности «кричит» так громко, что рациональный голос попросту не слышен.
Страх усиливается, если уже был пережит негативный опыт. Это мгновенно запускает механизм копирования «катастрофы» на все схожие ситуации, так как формируется устойчивый нейронный путь: «Неизвестность = смертельная опасность», а не «Неизвестность = потенциальные изменения к лучшему». И даже если окружение говорит человеку, что он отличный профессионал или что приём врача – это всего лишь будничная диагностика, тревога не отпускает. Вместо критического осмысления запускается механизм руминации, когда от вероятных сценариев человек переходит к генерации гипотетических катастроф по принципу «А что, если?..». Это лишь подпитывает возбуждение амигдалы, создавая замкнутый круг.
И если в каких-то сферах жизни, чтобы избежать страха, достаточно отказаться от перемен, то в творческой сфере и вопросах собственной реализации отложить изменения часто бывает невозможно. Страх при написании любого художественного текста так или иначе возникает у каждого, но не каждый его замечает. Но мы заметили и даже выделили 3 типа, каждый из которых не только свойствен тому или иному темпераменту, но и основан на прошлом опыте.
Тип 1: Нормальная тревога
Нормальная тревога – это здоровая реакция нервной системы на любые типы изменений, основанная на незначительном ощущении дискомфорта из-за неизвестности. Нормальная тревога не мешает принятию решений и не вызывает негативных реакций, а лишь сигнализирует: «новое» находится на стадии оценки и обработки сознанием. Чаще всего её испытывают люди с реактивными темпераментами: холерики или сангвиники, готовые к быстрым действиям.
Представьте автора с сангвиническим темпераментом, который приступает к написанию ключевой сцены - например, первого поцелуя героев или масштабного сражения. Он чувствует легкое давление в груди и избыток энергии, который заставляет его ходить по комнате, так как его амигдала фиксирует «высокие ставки» момента: важно не испортить кульминацию. Однако префронтальная кора быстро обрабатывает этот сигнал, переводя его из категории «опасность» в категорию «азарт». Автор может сказать себе: «Я немного волнуюсь, потому что мне не всё равно на этих героев». Как только первая фраза ложится на бумагу, нейронные пути активируются, и страх исчезает, уступая место рабочему потоку. Здесь тревога выступает лишь как адаптивный механизм, мобилизующий когнитивные ресурсы для решения сложной творческой задачи.
Тип 2: Синдром самозванца
Синдром самозванца часто присущ флегматикам как представителям самого уравновешенного, но инертного типа нервной системы. Они долго привыкают к переменам и обычно подвержены сомнениям: объективные достижения уже зафиксированы, а «внутренняя картинка» обновляется медленно. Это создаёт когнитивный диссонанс между внешним успехом и старым представлением о себе, что и называется синдромом самозванца. Как правило, благодатная почва для синдрома самозванца формируется в детстве, и это явление имеет с ним более прочную связь, чем с темпераментом. К примеру, если родители постоянно сравнивали ребенка с другими («А вот у Маши за четверть одни пятёрки...»), пытались реализовать свои амбиции, не обращая внимания на его желания, или подвергали сомнению интеллектуальные способности, заставляя каждый раз их доказывать («А назови столицу Финляндии?», «Умножь 115 на 208!» и т.д.), но редко хвалили просто так – всё это во взрослом возрасте приводит к сомнениям в собственном профессионализме.
Представьте, что автор-флегматик, чья предыдущая книга получила высокие оценки критиков и читателей, садится за новый черновик. Несмотря на объективные доказательства таланта - изданные тиражи, положительные рецензии, - его инертная нервная система не успевает за внешними изменениями, и внутреннее «Я» всё ещё воспринимает его как «того самого мальчика, которого ругали за плохой слог». Когда он заносит пальцы над клавиатурой, включается механизм когнитивного диссонанса. Он думает: «Тот успех был случайностью, ошибкой выжившего. Сейчас я напишу первую главу, и все поймут, что я на самом деле не умею складывать слова в смыслы». Его префронтальная кора вместо планирования сюжета начинает заниматься самобичеванием, пытаясь «защитить» его от воображаемого разоблачения. Он может часами изучать матчасть или переставлять книги на полке, лишь бы не сталкиваться с необходимостью подтверждать свой статус писателя, в который он сам до конца не верит.
Тип 3: Синдром самозванца + токсичная тревога
Этот тип тревоги объединяет комбинацию обесценивания и токсичных установок, которые возникают при любых переменах (даже позитивных: «я не заслужил, это ненадолго»), что отравляет самовосприятие и влияет на все сферы. Такой комбинации часто подвержены меланхолики – самые ранимые и эмпатичные натуры, принимающие критику как истину о себе. Именно этот тип страха – самый коварный. Он требует умения совладать с собой, чтобы не только подработки, но и новые знакомства не пугали, а радовали!
Писатель-меланхолик с высокой чувствительностью амигдалы приступает к первой главе. Для него «чистый лист» - это не пространство возможностей, а зеркало, в котором отражаются все его страхи: токсичные установки, сформированные в прошлом (например, убеждение, что «самовыражение - это тщеславие» или «твои книги никому не будут интересны»), соединяются с физиологической реакцией. В этом состоянии выброс кортизола настолько велик, что префронтальная кора буквально «отключается» - автор физически не может подобрать слова, чувствует онемение или тошноту, а любая попытка написать предложение тут же пресекается внутренним критиком: «Это бездарно, это уже было, ты только позоришься». Здесь тревога перестает быть сигналом и становится неразрушимой стеной, и если в первом типе страх и тревога подталкивали к действию, то здесь они парализуют, превращая творческий процесс в акт саморазрушения.
К этому типу отношусь и я, и написание даже одной строчки (а иногда и слова) у меня может занимать МЕСЯЦЫ, если я не в потоке и у меня слишком много мыслей для страхов. Поэтому именно для таких авторов в конце статьи я собрала собственные лайфхаки, которые могут упростить не только жизнь, но и творческую прокрастинацию.
Как подружиться с собой: упражнения для снятия тревоги
Подружиться с собой и перестать бояться перемен несложно. Главное – научить себя воспринимать начало романа, главы или предложения не как катастрофу, а как очередную точку развития сюжета, то есть рутинизировать страх. В этом поможет признание собственной тонкой натуры, а также диалог с собой от третьего лица, где вы осмысливаете происходящее отстранённо (спойлер: иногда огромная для нас преграда со стороны оказывается не выше поребрика).
Техника: Легализация опыта и разделение «Я» и «Реакции»
Первый и самый важный шаг - это признание факта своей тревоги без самобичевания. Вместо того чтобы тонуть в установке «я бездарность, раз не могу выдавить ни слова», стоит вербализировать происходящее с точки зрения нейробиологии. Скажите себе: «Это не я, а моя тревога сейчас воспринимает чистый лист как угрозу безопасности, потому что для неё любое создание нового - это риск. Это нормальная реакция мозга на неопределённость».
Для того чтобы сделать этот процесс наглядным, воспользуйтесь методом деконструкции установок. Поскольку нам важно отделить рациональное созидательное начало от навязанных страхов, выпишите (или проговорите) свои мысли, разделяя их на две категории: ваше сознательное «Я» (цели и факты) и автоматическую «Эмоциональную реакцию» (страхи и токсичные установки).
- Рациональное «Я»: «Я сажусь за первую главу, потому что у меня есть проработанная фабула и персонажи, которые мне интересны. Моя цель сегодня - просто зафиксировать события первой сцены, не заботясь о совершенстве стиля».
- Эмоциональная реакция: «Я боюсь начинать, потому что мне кажется, что я не смогу передать глубину задумки, и читатели в комментариях высмеют мой слог так же, как учительница литературы в восьмом классе высмеяла моё сочинение перед всем классом».
Вычленив конкретное воспоминание или установку, вы осознаёте, что ваш текущий творческий ступор - это не отсутствие таланта, а «эхо» прошлого негативного опыта, которое активирует симпатическую нервную систему.
Разделяя эти две позиции, вы лишаете тревогу её главного оружия - внезапности и тотальности. Как только токсичная установка («меня высмеют») отделяется от текущей задачи («написать сцену»), префронтальная кора получает возможность выстроить логическую защиту: «Тот случай в школе остался в прошлом, сейчас я взрослый человек с набором навыков, и мнение одного учителя литературы не определяет мою ценность». Такая рутинизация страха позволяет превратить «священный трепет» перед творчеством в обычный рабочий процесс, так как вы не ждёте пока страх исчезнет (он может не исчезнуть никогда из-за особенностей темперамента), вы просто учитесь писать вместе с ним, понимая его природу.
Техника «Нежные послания»
Поскольку нейронные пути (особенно у тревожного типа) прокладываются с трудом, стоит создать себе «аватара» или собеседника. Он будет говорить с вами как бы со стороны, но на деле это будет ваш поддерживающий голос, не замутнённый страхами.
Помните Дэматтиуса (Диму Громова) из моих романов «Вопреки» и «Lacrimosa» и нашего неизменного героя статей? Если вы забыли, то по образованию он врач-психиатр, а значит как никто другой сможет нам помочь в этом упражнении!
Дэматтиус в ответ на наши сомнения сказал бы: «Я знаю, что ты примешь эти слова, лишь когда придёт время, а не сразу. Увы, я не могу решить все твои проблемы и запросы по щелчку пальцев, но я могу быть рядом, чтобы поддерживать тебя. Я хочу, чтобы ты знала, что мы – одна команда, и я буду рядом несмотря ни на что. Я люблю тебя и горжусь каждым твоим успехом, даже если это и пару строк твоего романа, как вчера, рабочие статьи или день без плохих мыслей. Моя любовь не измеряется их количеством, она статична и бесконечна, просто потому что я люблю тебя, а не тебя [подставьте свою социальную роль] или твою другую роль: я люблю тебя без масок».
Возможно, вам покажется, что его слова не относятся к теме страха перед первой строчкой, однако они действуют на глубинном уровне. Что говорит Дэматтиус:
- Вы ценны в каждом проявлении: когда вы тревожитесь, злы или устали, а не от количества написанных строк.
- Вы важны как личность, а не как социальная маска писателя.
- Вы не одни, так как есть «команда».
- Вам не нужно пытаться заслужить любовь: вы бесценны по определению.
В психологии такая валидация называется «добаюкивание». Мы обращаемся к малышу внутри нас, чтобы показать ему: мир не страшный и враждебный, а это место, где он важен и любим. Если писать «Нежные послания» регулярно, вы сможете нащупать триггерные точки и вместо прогнозирования катастроф использовать мощный аналитический инструмент для планирования стратегий, так как взгляд «со стороны» (от третьего лица) сделает их более авторитетными. Например, если вы уже вошли в стадию катастрофизации, представьте, что бы сказал ваш собеседник (в нашем случае Дэматтиус). Полагаю, он предложил бы вам альтернативные сценарии на каждый из придуманных, чтобы быть готовыми «ко всему», и даже к хорошему 😉
Посмотрите в эти честные глаза протеже Матвея Соколова: они точно не будут советовать плохого😅
Как преодолеть стресс от чистого листа и начать писать
Ну а теперь обещанные лайфхаки по преодолению страха чистого листа!
Лайфхак 1: обмани тревогу
Не первый год я сталкиваюсь с личной проблемой: испытываю сильный страх перед документом Word, где пишу роман. Так как я жуткий перфекционист в своём творчестве, то попросту боюсь испортить файл неуместной метафорой, оборотом или чем-то ещё. Тут, конечно, сильно влияет моё филологическое образование, которое, хочешь не хочешь, подсознательно требует от тебя лучшего не просто из раза в раз, а - всегда. Поэтому иногда я могу целый день просидеть, смотря на недописанный абзац, и не суметь написать ни слова, так как не подберу идеального...
Но недавно я заметила, что мне просто с невероятной скоростью удаётся писать стихи, полноценные эпизоды или новые ветки/точки развития как сюжета, так и личностей героев в... барабанная дробь... в сообщениях в телеграм! Дело всё в том, что я уже года четыре как для своих романов создаю приватные каналы, в которых делаю именные подтемы для каждого из важных мне героев и время от времени дополняю свои заметки в таких каналах.
Так вот, я буквально могу сидеть, пить кофе и настрочить эпизод без какого-либо страха, зная, что это просто обычная заметка, которая никуда не пойдёт. И как только тревога усыплена, эпизод идёт в роман.
Например: у меня очень долго мариновался эпизод, где Рома Шпицберг должен быть в гостях у Матвея Соколова первого января. Это первый ввод этих героев, где я планировала запутать читателя в базе их связи, намеренно исказив её до «старшего и младшего брата» через невербалику, а также дать крючок о профессии Ромы (врач-психиатр) и таинственном мальчике из Каамосмаа, которого он спасает по телефону и которым (спойлер!) оказывается наш чудесный Дэматтиус.
Я очень быстро, тезисно накидала и диалог по телефону, и внешний вид Ромы и Матвея в канале, но чтобы перевести это в вордовский документ уже готовым лаконичным текстом, мне потребовалось (даже с готовой на 90 % базой эпизода) четыре дня с того момента, когда я просто открыла чистый документ! Потому что я начала себя мучить: то Матвей не так сел, то Рома не так вздохнул, то снег не так на балкон упал, пока не сказала себе - хватит. Чтобы не быть голословной: лишь на этот фрагмент у меня ушло 6 часов из-за тревоги:
Вечер первого января едва ли скрашивала праздничная суета, лишь время от времени заставляя вздрагивать от канонады салютов со стороны площади. Окно на пятом этаже подавало тусклое сияние откуда-то из глубины кухни, рассеивающееся по периметру теплой дымкой, так что припорошённый снегом балкон казался чужеродной конструкцией с забытой на нём книгой в кресле. В квартире было тихо. Но тишина была желанным гостем для тех двоих, что сидели на кухне, медленно опустошая кружки с чёрным кофе.
Лежащий на столе телефон неприятно навязчиво завибрировал, заставив сидящего ближе всего к нему мужчину неохотно потянуться к нему, словно борясь с желанием дождаться, когда у звонящего закончится терпение ждать ответ.
– Добрый вечер. Роман, это вы?
– Да.
– Простите, что так поздно, но у меня случилась катастрофа в отделении. Мне больше не к кому обратиться.
Рома медленно поднялся из-за стола, бросив взгляд на парня, свернувшегося в кресле напротив под объёмным пледом, поджав коленки к груди и обнимающего кружку обеими руками.
– Мотюш, я сейчас, – мягко произнёс Рома, прикрыв телефон рукой, на что Матвей лишь поднял на него взгляд в ответ. – Что случилось? – Голос Ромы стал твёрже, как только он вышел на балкон, закрыв за собой дверь.
При условии, что диалог, который последует далее, больше этого куска в 6 раз, и я его накидала за 5–10 минут в мессенджере.
Поэтому мой первый совет, как обмануть авторскую тревогу, - начните писать в мессенджере или в новом офлайн-месте (кафе, метро, библиотека и проч.), чтобы мозгу не было времени зацепиться за привычный паттерн тревоги и начать реагировать (или нет) на внешние стимулы, высвобождая вас из цикла самобичевания в состояние потока, если сможете его поймать.
Лайфхак 2: пиши как черновик
Совет берёт свою базу из первого, но с некоторой долей импровизации. Помимо заметок в мессенджере, я предлагаю вам устроить писательский джем и наговорить на диктофон всё, что приходит в голову по сюжету. Я для себя этот метод определила как самый рабочий ещё 11 лет назад и пользуюсь им не только для творчества, но и так были написаны 2/3 диссертации в магистратуре, подавляющее число моих лонгридов по работе и 2/5 романа «Вопреки»!
Как это работает? Всё просто: открыли приложение диктофона, включили запись и говорим-говорим-говорим... пока не надоест. Но здесь важна сноровка и привычка: не каждому этот метод будет удобен без заметок или визуализации, или попросту не получится в первые записи сказать вообще хоть что-то внятное. И это нормально! Я тоже не с первой записи наговорила главу в романе, хотя, признаюсь, некоторые записи доходили до двух часов, чем значительно продвигали эпизод вперёд. Вот, например, кусок из «Вопреки» в этой технике, вообще не тронутый редактурой после записи:
Я даже не знаю, с чего начать, чтобы описать папу. Доверие. Спокойствие. Теплые толстовки и сказки на ночь. Сердце размером с планету. Едва уловимый запах ментоловых сигарет. И кофе, мно-о-ого кофе.
Большую часть жизни папа посвятил мне и я, как бы это ни звучало, не хотел сейчас мешать ему жить для себя. Хотя делал это он с большой опаской, оглядываясь то и дело на меня и на мое слабое желание его отпустить. Да, в отношении папы я эгоист, причем самый консервативный! Я привык, что папу не нужно было ни с кем делить, потому что он всегда был рядом ТОЛЬКО со мной, а не со мной и с кем-то ещё.
Папа начал рано жить один. Ему было около семнадцати лет, когда жизнь в родительском доме стала невыносимой. Летом папа подал документы в вуз и, как только узнал о поступлении, первым же делом собрал все свои вещи, которые смог бы унести, и нашел съемную квартиру недалеко от учебы. Комната была настолько маленькой, что едва хватало места для двоих. Чтобы как-то платить за жилье, папа работал в библиотеке после универа, но денег почти ни на что не хватало, разве что только купить еды на остатки. Но он все равно не увольнялся и проводил там почти все свободное время, потому что обожает читать. Он даже из дома тогда помимо вещей вывез десяток томов любимых книг.
Когда папа познакомился с моей матерью, наверное, был сильно в нее влюблен и потому терпел все ее выходки и скандалы между редкими приступами нежности. Я думаю, что она никогда его не любила, но ей определенно нравилось, что кроме себя папа брал ответственность и за нее, разруливая все ее проблемы, как свои. Моя мать никогда не хотела детей и все делала для того, чтобы их не иметь, пока однажды не узнала, что беременна. Папа тогда был на седьмом небе от счастья, а она пила таблетки, которые нельзя было пить, била себя по животу, курила и выпивала — в общем, была изобретательной на уничтожение женщиной. Но я не сдавался и продолжал упорно развиваться внутри нее, как самый живучий паразит. И вот она уже на седьмом месяце, и вроде как перебесилась, но в один из дней ее увозит скорая с ножевым ранением в область плода. Та-да-а-ам! Но все же где-то ее план был недоработан, потому что после того, как меня извлекли из этой комнаты страха, началась поистине счастливая пора моего детства. Наверное, я бы смог рассказать о наших отношениях с ней больше, но вряд ли вам было бы интересно листать пустые страницы. Папа всегда делает все, чтобы я не чувствовал себя ущемленным в том, что у меня нет мамы, но что тогда, что сейчас, если честно, ее отсутствие меня волнует меньше всего и я никогда не чувствую себя брошенным.
Папа сразу остался со мной один на один, потому что моя мать ещё в первый же час моей жизни отказалась и от меня, и от папы, радостно бросив на прощание, что теперь я «только его головная боль». Не думаю, что у папы в девятнадцать лет был большой опыт ухода за младенцем, но он делал все и даже больше, несмотря на полное отсутствие помощи. Работа в библиотеке ему была на руку как минимум в нескольких аспектах. Во-первых, не считая сторожа, папа был единственным представителем мужского пола в здании, а потому, узнав о его положении, работницы библиотеки не только разрешили брать меня с собой, но и всячески одаривали его — то вещами, то советами. А во-вторых, в библиотеке было очень много книг не только по медицине, но и для будущих мам, благодаря штурму которых папа за несколько недель преуспел в памперсных делах. Постепенно его растерянность сменилась радостью, а возникающие трудности превратились в рутину. Большую часть заработанных денег он тратил на всякие развивающие побрякушки для меня, на дорогие смеси, подгузники, одежду, стараясь выцепить самое лучшее, оставляя себе лишь на еду и, кажется, совершенно забивая на самого себя.
Моя мать за три месяца так и не объявилась, и в один из вечеров раздался звонок в дверь. Не переставая меня, спящего, укачивать, папа, чертыхаясь себе под нос от громких звуков, направился в прихожую. Каково же было его удивление, когда на пороге он увидел бабушку. Она совершенно ничего не знала ни о своей дочери, ни о том, что она сделала, ни обо мне. Бабушка была в курсе лишь того, что ее дочь встречалась с моим папой и что она жила у него. Правда, об этом бабушка узнала случайно, когда моя мать однажды послала ей посылку с каким-то чудом написанным обратным адресом. По этому адресу она и прилетела из Ивы. Только вряд ли она была готова к информации, которая тут же вывалилась на нее, не успела она и переступить порог квартиры. В Энск бабушка летела с большим недоверием к папе, потому что совершенно его не знала, но уже к концу недели, которую она жила вместе с нами, бабушка растаяла и приняла папу так близко к сердцу, как это только было возможно. Бабушка всегда говорит, что папа носится со мной, как «курица-наседка», но в моем детстве ее всегда поражало то, что она не успевала открыть и глаз ночью, как папа уже стоял и укачивал меня у колыбели.
Бабушка понимала папу как никто другой, потому что сама рано родила. Только ей было кому помочь с ребенком, и потому она с чистой совестью могла с головой погружаться в учебу и проходить интернатуру без перманентной мысли в голове, что делать дальше. Поэтому бабушка чуть ли не заставила папу обратить внимание на себя и хоть раз нормально выспаться и поесть. Из-за того, что папа был на первом курсе медицинского института, она довольно быстро помогла догнать ему программу, отправив его со спокойной душой на экзамены. После долгих уговоров она наконец добилась, чтобы папа уволился с работы и мог спокойно заниматься не только универом, но и своими инвестиционными задумками. Но мне кажется, она ещё испытывала вину перед папой за свою дочь, которая так «любезно» меня ему скинула.
Спустя какое-то время бабушка купила просторную двухкомнатную квартиру недалеко от папиного вуза, кажется, сама совсем забыв о личной жизни и работе. Как она сказала папе, она взяла долгосрочный отпуск, возвращаясь в Иву только в крайних случаях, когда без нее операция не могла состояться. Но, несмотря на «отпуск», она продолжала издавать научные статьи и почти всегда участвовала в симпозиумах по видеосвязи.
Мое любимое воспоминание из детства — как каждый вечер папа доставал меня из ванны, закутывал в огромное махровое полотенце и относил в комнату, где, переодев меня в пижаму, сажал на колени и мы вместе читали книжки. Особенно это было волшебно, когда за окном была метель, а мы сидели, прижавшись друг к другу, и под светом торшера погружались в сказочные миры. Или вот ещё: каждые выходные мы ходили гулять в парк, папа всегда покупал мне сладкую вату, и они с бабушкой могли часами напролет с самым внимательным видом слушать мой детский лепет. Самым строгим наказанием, которое предназначалось за мое баловство, было то, что мы целый день разговаривали на рупрехтском языке или я читал несколько глав книжки на нем вслух. Не знаю, как папа, но мне в скором времени такие наказания (а это, скорее, условное название), стали очень нравиться, поэтому в пять лет я уже не только мог спокойно поговорить на рупрехтском, но и перевести любимую книжку на него. И все это было как нельзя кстати, потому что в Рэйе я совершенно не чувствовал проблем с общением. А ещё у нас появилась семейная традиция, которая, мне кажется, развивала каждого из нас по-своему: каждые выходные мы ходили или в театр, или в музей, или в картинную галерею, или на какую-нибудь интересную выставку — и количество таких мест и постановок никогда не кончалось до моего отъезда.
Ближе к первому классу компания папы начала приносить хорошую прибыль и он купил большую просторную квартиру в центре, в которой я прожил вплоть до сегодняшнего дня, чтобы у меня была лучшая школа в шаговой доступности. А ещё папа никогда не забывал поступков бабушки, и когда у него появился постоянный большой доход, первым делом он отблагодарил ее, купив ей дом в Иве. Кстати, отношения у них и правда очень близкие, потому что бабушка, мне кажется, давным-давно нашла в нем замену своей дочери и иногда ненароком называет его «сынок», участвуя в его жизни не меньше, чем в моей.
Конечно, как и у любого подростка, у меня был переходный возраст, и я творил столько невероятно бессмысленных вещей, что вспоминать не хочется, потому что нервная система моего папы именно тогда стала давать сбои, а после похищения и вовсе перестала существовать. Я никогда не рассказывал об этом папе, но тогда в лесу мне казалось, что я очень мало говорил ему о том, как люблю его и как за многое хочу попросить прощения, потому что, если честно, тогда я вообще ни на что уже не надеялся. Я мало что помню из того дня, помню лишь, как он меня нашел и как держал мою руку в скорой, говоря о том, что все будет хорошо, сам заливаясь при этом слезами и бледнея до мелового оттенка. А потом я заметил, что у папы проявились последствия той ночи седой прядью, которую от всеобщего обозрения скрывал лишь золотой отблеск его светло-русых волос. Папа никогда не говорил, как он переживал за меня тогда, но со слов Марты, он был похож на бомбу с запущенным таймером.
Кстати, я не хотел этого замечать, но мое подсознание не дремлет: сегодня в аэропорту я видел, как папа уткнулся головой в Мартину ключицу, дрожащими руками обняв ее за талию, и как сильно его трясло, когда он опускал руки, чтобы меня забрали. Думаю, не будь я таким истеричным, все бы прошло куда менее нервозно. Но, пользуясь случаем, хочу сказать: я люблю тебя, папа.
Кстати говоря, такой техникой «потока сознания» пользовались многие писатели ещё до изобретения смартфонов, так как она считается одной из психологически комфортных. Хотя термин «поток сознания» был введён психологом Уильямом Джеймсом только в 1890 году, писатели начали экспериментировать с ним гораздо раньше, интуитивно понимая, что человеческая мысль не линейна. Например, Джеймс Джойс возвёл этот метод в абсолют в «Улиссе». Его роман «Улисс» - это детальная карта сознания трёх героев в течение одного дня, где финальная глава романа - монолог Молли Блум - представляет собой восемь огромных предложений без единого знака препинания. Джойс буквально заставляет читателя погрузиться в «тета-ритм» чужого мозга, где воспоминания, телесные ощущения и фантазии сливаются в единый поток.
Лайфхак 3: нейросеть как лояльный критик
Для меня, например, неприемлемо обсуждать с кем-то мои сюжетные ходы или личности героев, потому что мне нужно полноценное включение на долгое время, и поэтому я использую нейросеть как собеседника. Я часто выбираю режим «психоаналитика», и мы раз за разом обсуждаем один и тот же эпизод в романе, пока вдруг на очередной виток диалога я не найду новую зацепку или не придумаю новую черту личности. Выдержать такую зацикленность сможет только по-настоящему преданный слушатель, ха-ха-ха. Но зато такое «препарирование» дало мне много сюжетных линий и взглядов со стороны на героев. Более того, я прошу нейросеть задавать мне вопросы про личность персонажа, над которыми мне интересно подумать, и углубляюсь в самые тонкие мотивы.
Не стоит бояться нейросетей - и тем более того, что они отнимут у вас хлеб. Напротив, при помощи ИИ можно обсуждать те темы, которые вы стесняетесь или боитесь обсудить с другими, или находить нестандартные инструменты сюжета. Например, при помощи ИИ и его вопросов о том, как Дэматтиус реагировал на критику Матвея в первые годы притирки характеров, я придумала весьма оригинальный способ. Чтобы выпустить пар экологично, Дэматтиус нашёл себе достойного собеседника - Доктора Фрейда, с которым судьба свела Дэматтиуса еще в 18 лет. Возвращаясь домой после лекций в медицинском институте, Дэматтиус услышал писк у помойки возле дома и нашёл там блохастого котёнка рыжего цвета. Пролечив от глистов и прочих паразитов, Дэматтиус разглядел в нём не Барсика или Рыжика, а самого что ни на есть Доктора Фрейда! Ну а что мы, собственно, хотели от будущего психиатра🤓 И если до Матвея Дэматтиус изливал своему «супервизору» сердечные переживания, то, став протеже Матвея, Дэматтиус начал проводить целые консилиумы, непременно обращаясь к коту: «Коллега», - и радостно заключая под конец: «Спасибо, коллега, за встречу! Я очень рад, что мы оба пришли к выводу, что наш пациент неизлечимо и безнадежно болен. Но мы же с вами давали клятву Гиппократу, не бросать же нам его только из-за того, что он псих».