Когда-то, на заре тучных нулевых, наш народ массово заболел одной странной, но очень заразной болезнью. Называется она — «евроремонт головного мозга». Это когда всё живое, дышащее и настоящее нужно срочно зашить в пластик, закатать в гипсокартон и налепить сверху побольше дешёвого сайдинга цвета «бешеная морковка».
Так уж у нас повелось: стыдно нам за своё прошлое. Стыдно за бабушкин дом, за почерневший от времени забор. Хочется, чтобы «дорого-богато», чтоб блестело, как у кота... глаза.
А пока мы старательно прячем историю под слоями китайского пластика, в наших вымирающих деревнях орудуют странные люди. Местные крутят пальцем у виска, глядя на них. А эти люди молча грузят в дорогие джипы то, что мы привыкли считать мусором.
У нас особый путь: мы не видим золота, даже если споткнемся об него!
Сегодня в любой цивилизованной стране мира — от Швейцарии до Канады — старая, почерневшая, изъеденная жуками доска ценится дороже, чем слиток серебра. Ну, я, конечно, утрирую, но не сильно.
Существует целая индустрия охотников за старым деревом. В Европе и США амбарная доска (Barn Wood) — это не просто стройматериал. Это фетиш. Это религия. Это показатель того, что у тебя в кармане звенит не мелочь, а серьёзные капиталы.
Дизайнеры с мировым именем готовы удавиться за балку из американского амбара 19-го века. А что у нас?
А у нас этой «амбарной доски» — половина России. Стоит, гниёт, косится набок и ждёт, когда же её, наконец, пустят на дрова для бани.
Формально, разобрать старый сарай — дело нехитрое. Но тут на сцену выходят они — «Дубовые сомелье».
Как вы представляете себе человека, который скупает старые дома на разбор? Какой-нибудь прораб Петрович в засаленной спецовке, которому нужны дрова для шашлычной?
Насчет шашлычной — мимо! Насчет Петровича — тоже в молоко.
Давайте я опишу вам типичного охотника за «русским деревянным золотом».
Этот человек (и я лично знаком с такими персонажами) живёт в хорошем загородном коттедже, ездит на Land Cruiser или подготовленном пикапе. Он отлично разбирается в искусстве, носит брендовые шмотки, но в багажнике у него всегда лежат гвоздодёр, влагомер и мощный фонарь.
В свободное от основного бизнеса время он открывает карту Google Maps, переключается в режим спутника и ищет... Ищет серые пятна на карте. Заброшенные деревни, разрушенные коровники, покосившиеся мельницы.
Он едет в глушь, где волки боятся ходить без оружия. Находит хозяина развалин (если он жив) и предлагает сделку.
— Батя, продай сарай!
— Да забирай, сынок, только мусор за собой убери. А дашь бутылку — я тебе ещё и помогу ломать.
Для местного жителя этот сарай — гнилушка, позор семьи и источник заноз. Для «дубового сомелье» — это клондайк.
Он видит не гниль. Он видит ФАКТУРУ.
Вот эта серая, шершавая доска, которая 70 лет жарилась на солнце, мокла под осенними дождями и трещала от русских морозов — это шедевр, который не сможет повторить ни один станок в мире. Природа рисовала этот узор десятилетиями. Древесина стала каменной, она «вызверела», из неё ушло всё лишнее, осталась только суть.
Такие энтузиасты везут эти «дровишки» в свои цеха. Там стоит оборудование на миллионы рублей. Не просто циркулярка, а щёточные шлифмашины, сушильные камеры, станки для браширования.
Из досок выдирают старые кованые гвоздь (кстати, их тоже продают, и стоят они как чугунный мост), дерево моют, сушат, аккуратно снимают мягкий верхний слой, оставляя тот самый рельеф.
И вот тут начинается магия.
Современный «мусорный миллионер» специализируется на том, что продаёт историю. Готовый продукт — это стеновые панели, столешницы, фасады кухонь.
Продаёт он это не бабушкам в деревне. Очередь на его товар стоит из модных московских рестораторов, владельцев барбершопов и, конечно же, тех самых иностранцев. Ценник? Вы лучше присядьте. Квадратный метр качественной амбарной доски из России может стоить от 5 до 15 тысяч рублей и выше. Это дороже, чем хороший дубовый паркет из магазина!
Однажды я был свидетелем немой сцены, достойной Гоголя. К моему знакомому, который занимается этим ремеслом, приехал заказчик из Италии. Настоящий архитектор, шарфик, очки, все дела. Искал материал для какого-то бутика в Милане.
Они поехали смотреть «сырьё» в одну из деревень. И там, на окраине, местный дед деловито распиливал бензопилой роскошные, посеребренные временем брёвна от рухнувшего амбара 30-х годов. Пилил на чурбаки, чтобы топить печь.
Итальянец побледнел. Потом покраснел. Потом начал махать руками и что-то кричать на смеси итальянского и английского.
— Мамма миа! Варвары! Что он делает?! Это же деньги! Он сжигает деньги!
Переводчик объяснил деду, что иностранец в шоке. Дед сплюнул, поправил шапку и сказал:
— Скажи буржую, пусть не орёт. Холодно. А это гнильё всё равно девать некуда.
Итальянец тогда выкупил у деда остатки сарая за 500 евро. Дед неделю пил со всей деревней, считая, что обманул глупого иностранца, впарив ему мусор. А итальянец увез материал, сделал из него мебель и продал её за 20 000 евро.
Все, абсолютно все западные дизайнеры, когда видят наш потенциал, просто теряют дар речи. У нас под ногами, в каждой второй деревне, лежат миллионы. Но мы упорно продолжаем считать это рухлядью.
В Европе старого дерева уже почти не осталось — всё разобрали, переработали и пустили в декор. А у нас — Эльдорадо. Бескрайние поля, усеянные фактурными, звенящими от времени досками.
Таких мастеров, кто понимает фишку, в России становится больше. Это не те «шабашники», что ломают дачи на дрова. Это эстеты. Это люди, которые понимают: скопировать старину невозможно. Можно сделать «под старину», но глаз не обманешь.
Как сказал мне тот самый знакомый, грузя в прицеп очередную партию почерневших досок из разваленного коровника:
— Знаешь, в чём парадокс? Мы сейчас это обработаем, сделаем конфетку, отправим в Европу или в Москву. А потом какой-нибудь наш богатей купит это в три дорого под видом «эксклюзивного лофт-дизайна» и привезёт обратно в свой особняк, обшитый пластиковым сайдингом.
Если бы наши люди поняли истинную ценность того, что они сжигают в печках, мы бы давно жили в другой стране. Но пока...
Пока мы топим ассигнациями печи, а Европа скупает наш «мусор», чтобы продавать его нам же, но уже как предмет роскоши.
— Если бы мне дали волю и ресурсы, — смеется мой знакомый, поглаживая шершавую доску, — я бы весь мир заставил ходить по русскому полу. И они бы ещё спасибо сказали и в очередь встали.
И ведь встанут. Уже стоят.