— Мам, ты дома? Открой, у меня руки заняты!
Надежда Сергеевна как раз вытирала стол после ужина: крошки от хлеба, пятно от подсолнечного масла и вечная липкость, будто столешница жила своей отдельной жизнью и мечтала быть не «кухонной поверхностью», а экспонатом в музее. В прихожей снова запищал звонок — настойчиво, как будильник в понедельник.
«Руки у него заняты… конечно. Сейчас заняты, а потом будут заняты только пальцы — листать свои скидки на “самый новый, самый последний, мам, ну ты не понимаешь”», — подумала она и пошла открывать.
На пороге стоял Илья — высокий, уже взрослый, но с тем же выражением лица, с каким в семь лет просил у неё мороженое «сейчас, иначе жизнь не удалась». В одной руке пакет из супермаркета, во второй — коробка с чем-то плоским, белым. Рядом Марина, его жена, в пуховике, который видел явно больше зим, чем она хотела бы признать. На лице у Марины было то самое «мы пришли по делу», которое ни один человек не может замаскировать даже улыбкой.
— Привет, мам, — Илья быстро чмокнул Надежду Сергеевну в щёку. — Мы ненадолго. Поговорить.
«Ненадолго — это как “я только посмотрю” в мебельном. Потом просыпаешься с рассрочкой и тумбочкой, которую ты не выбирала», — усмехнулась она про себя, пропуская их в прихожую.
Марина сразу посмотрела на полку с обувью, будто оценивала жилплощадь взглядом нотариуса.
— Ой, как у вас тут… уютно, — сказала она и повесила куртку.
Надежда Сергеевна прожила в этой двушке в Купчино больше тридцати лет. Здесь всё было «у неё тут»: коврик у двери, который никак не выкидывался — не потому что жалко, а потому что «ещё послужит». Календарик с котом. Сушилка с полотенцами. Пахло жареным луком и порошком для стирки. И ещё — стабильностью, которая нынче стоила дороже сахара.
— Проходите на кухню, — сказала она. — Чай, кофе? У меня компот есть. Из яблок. Своих. Ну, с дачи.
На слово «дача» Марина чуть заметно оживилась. Надежда Сергеевна это поймала, как ловят сквозняк по шторе: вроде мелочь, а сразу понятно, откуда дует.
На кухне Илья поставил пакет на табурет, коробку — на стол. Огляделся, как будто давно не был, хотя был неделю назад и позавчера тоже «на пять минут». Эти «пять минут» в последние месяцы подозрительно совпадали с датами платежей по кредитам и с появлением у Марины новых сапог.
Надежда Сергеевна включила чайник. Он зашумел так, будто знал: сейчас будут разговоры, от которых у людей давление скачет и сахар в крови сам собой повышается.
— Мам, мы тут… — начал Илья и замялся.
— Мы к тебе как к самому близкому человеку, — подхватила Марина мягким голосом, как будто рекламировала не просьбу о деньгах, а крем от морщин. — Нам нужно чуть-чуть помочь.
«Чуть-чуть у них — это когда потом месяц живёшь на гречке и вспоминаешь молодость. И то гречка сейчас, между прочим, не та, что в девяностые — тогда хоть понятно было, почему пусто. А сейчас пусто, потому что кто-то “чуть-чуть” захотел новый телефон», — подумала Надежда Сергеевна, доставая чашки.
— С чем? — спокойно спросила она, хотя внутри уже заранее шевельнулся знакомый комок: не страх, нет. Обида, смешанная с усталостью. Как у человека, который всю жизнь тащит сумки, а потом ему говорят: «Ты чё, не могла взять ещё один пакет?»
Илья кашлянул.
— Мам… мне нужен телефон. Новый.
Надежда Сергеевна поставила чашки на стол так аккуратно, словно это могло спасти ситуацию.
— А старый куда делся?
— Да он… — Илья поморщился. — Ну тормозит. Камера уже никакая. И вообще, там обновления не поддерживаются. На работе неудобно. Все уже…
— Все уже что? — прищурилась Надежда Сергеевна. — Все уже поумнели?
Марина улыбнулась натянуто.
— Надежда Сергеевна, сейчас без нормального телефона никак. Илья же в доставке подрабатывает, ему навигатор, приложения… а его телефон глючит. Это же безопасность.
«Безопасность… Ну да, конечно. Безопасность — это когда ты не берёшь кредит на понты. А навигатор и на старом работает, если руки из правильного места. Хотя руки у Ильи правильные. У него голова иногда в рекламных роликах застревает», — подумала она.
— Сколько стоит «нормальный»? — спросила Надежда Сергеевна и открыла банку с вареньем. Чисто из принципа: разговоры про деньги лучше вести с чем-то сладким, чтобы не совсем озвереть.
Илья оживился, как ребёнок возле витрины.
— Ну… я присмотрел. Там акция, но надо успеть. Сто двадцать… ну, сто десять. Можно в рассрочку, но нужен первый взнос. И… — он посмотрел на Марину, потом на мать, — мам, ты же можешь помочь? Ты пенсию получаешь, у тебя подработка… ну и вообще.
«Вообще. Это любимое слово всех, кто привык, что кто-то другой “вообще” платит. Вообще за свет, вообще за газ, вообще за то, что взрослый мужик решил, что ему срочно нужна камера получше для фото котлет», — Надежда Сергеевна почувствовала, как внутри поднимается не злость, а какая-то тихая решимость.
Она налила себе чаю. Сахар не положила. В такие моменты сахар лучше экономить — и в прямом, и в переносном смысле.
— Илья, тебе тридцать два, — сказала она ровно. — Ты женат. Ты работаешь. Почему новый телефон должен покупать не ты?
— Мам, ну ты не понимаешь… — Илья сразу перешёл на тон подростка. — Это сейчас необходимость. Все клиенты, все чаты… Я же не для игр. Я же для дела.
— Для дела, — повторила Надежда Сергеевна. — А для дела у тебя есть долги по кредитке? И «покупка на распродаже» Марины за двадцать тысяч — тоже для дела? Я тогда не спросила, но сейчас спрошу: куда делись деньги, которые вы у меня брали в октябре «на коммуналку»?
Марина выпрямилась.
— Мы же вернули…
— Вернули половину, — спокойно уточнила Надежда Сергеевна. — И то после того, как я напомнила два раза. Я не банк, Марина. У банка хотя бы проценты. А у меня что?
Илья вспыхнул.
— Мам, ну зачем ты так? Мы семья!
«Вот оно. “Мы семья”. Как только деньги нужны — сразу семья. А когда я прошу помочь мне с антресолью или привезти с рынка картошку — “мам, мы заняты, мам, потом”. Потом у них наступает только тогда, когда нужно “чуть-чуть”», — подумала Надежда Сергеевна и неожиданно для себя самой почувствовала не обиду, а даже смешок. Ситуация была настолько типичная, что хоть в кино снимай: «Ирония семейной судьбы, или С лёгким кредитом».
— Семья, — кивнула она. — Поэтому давай по-семейному честно. Ты хочешь, чтобы я дала вам денег на телефон. Потому что вам так удобно. Верно?
Илья замолчал. Марина вмешалась:
— Мы не “удобно”. Мы просто… у нас сейчас тяжело. Квартплата выросла, продукты… ты сама видишь. Масло уже сто семьдесят рублей. А Илье надо выглядеть нормально, ему же с людьми.
Надежда Сергеевна посмотрела на пачку масла в холодильнике — действительно, ценник ещё вчера врезался в глаз: 169 рублей за маленький брусок, который исчезает в семье быстрее, чем зарплата на карте. А фарш на котлеты — 420 за килограмм. Помидоры зимой — как предмет роскоши, почти как тот телефон.
— Продукты выросли, — согласилась она. — Поэтому я и не собираюсь покупать вам игрушки. Я себе на январь лекарства и коммуналку считаю. И, кстати, у меня не “пенсия и подработка” — у меня пенсия и работа. Я уборщицей в частной клинике не от хорошей жизни мою полы, а потому что вы “чуть-чуть” просите.
Слово «уборщицей» Илью задело, будто она призналась, что прячет дома крокодила.
— Мам, ну не надо… — пробормотал он.
— Надо, Илья, — сказала она. — Мне шестьдесят через два года, и я хочу хоть немного жить, а не обслуживать ваши “хочу”.
Марина тихо поставила чашку.
— Надежда Сергеевна, но вы же понимаете, сейчас без поддержки родителей молодым не выжить.
Надежда Сергеевна медленно повернула голову к Марине.
— Молодым? — переспросила она. — Марина, тебе сколько?
— Двадцать девять…
— Это не “молодым”. Это “взрослым, которые решили, что кто-то им должен”, — сказала Надежда Сергеевна и сама удивилась, как спокойно у неё получилось. — И я вам ничего не должна.
Илья резко встал, стул скрипнул.
— Мам, ты чего такая? Я же не квартиру прошу!
«Пока», — хмыкнула она про себя, но вслух не сказала.
— Не квартиру, — кивнула она. — Но ты уже просил “чуть-чуть” на залог, “чуть-чуть” на ремонт, “чуть-чуть” на кредитку. И вот теперь телефон. Это не телефон, Илья. Это привычка.
Пауза повисла такая, что чайник бы заткнулся от стыда, если бы мог.
Марина вздохнула и сделала лицо «сейчас я буду дипломатией».
— Давайте так. Вы нам помогаете с первым взносом — мы платим рассрочку сами. Мы же не просим полностью.
Надежда Сергеевна посмотрела на коробку на столе.
— Это уже куплено? — спросила она.
Илья отвёл глаза.
— Там предзаказ. Я хотел оформить сегодня, пока скидка… Но если ты сейчас переведёшь, мы успеем.
«Скидка. У них жизнь по скидкам. И совесть тоже, видимо, по акции: “вторую берёте — первая бесплатно”», — подумала Надежда Сергеевна.
Она отодвинула чашку.
— Нет, — сказала она. — Я не переведу.
Илья замер.
— Мам… ну ты серьёзно?
— Абсолютно, — ответила она. — Я тебе не банкомат. Хочешь новый телефон — иди заработай.
Марина открыла рот, но Надежда Сергеевна подняла ладонь, как инспектор на перекрёстке.
— Подождите. Я не закончила. Если у вас реально проблемы, если, не дай бог, что-то случилось — еда, лекарства, коммуналка — я помогу. Продукты принесу, суп сварю, займу, если надо закрыть штраф. Но телефон за сто десять тысяч — нет. Это не просьба о помощи. Это просьба о спонсорстве.
Илья побледнел.
— Ты меня унижаешь.
— Я тебя воспитываю, — спокойно сказала Надежда Сергеевна. — Поздновато, конечно, но лучше поздно, чем никогда. Как говорили в кино: “Надо, Федя, надо”.
Марина встала.
— Тогда мы, наверное, пойдём. Спасибо за чай.
«Спасибо за чай. Как будто я им отказала в визе, а не в телефоне», — подумала Надежда Сергеевна.
Илья задержался у порога кухни, словно хотел сказать ещё что-то. В глазах мелькнуло детское: «Ну скажи, что пошутила». Но Надежда Сергеевна не пошутила.
— Мам, — тихо сказал он уже в прихожей. — Ты стала… жёсткая.
Она застёгивала ему куртку взглядом, как когда-то в детстве застёгивала молнию руками.
— Нет, Илья. Я стала уставшая, — ответила она. — И умная. А жёсткая — это жизнь. Ты просто раньше её не трогал.
Дверь закрылась. В квартире стало тихо так, что слышно было, как капает вода в ванной — кран у неё подтекал уже месяц, всё руки не доходили поменять прокладку, а сантехник просил 1500 только «за приезд». И вот это были реальные деньги и реальные проблемы, а не «камера не поддерживает обновления».
Надежда Сергеевна вернулась на кухню и посмотрела на стол. На клеёнке остались круги от чашек, варенье не тронуто, чай остыл. Пахло всё тем же луком — домашним, честным. И почему-то стало немного жалко Илью. Не как ребёнка — как взрослого, который искренне не понимает, откуда берутся деньги.
Она села и подумала: «Ну всё. Теперь начнётся. Марина будет настраивать его, как телевизор: “мать плохая, мать жадная”. А Илья будет ходить, дуться, как кот на дождь».
Так и вышло.
На следующий день Илья не написал. И через день — тоже. Обычно он присылал что-то вроде «привет, мам, как ты?» с дежурным смайликом, а тут — тишина. Надежда Сергеевна открывала мессенджер и видела пустоту, как в холодильнике перед пенсией. И это неприятно царапало.
«Сама виновата, Надя, — сказала она себе, доставая из морозилки курицу. — Хотела справедливости — получай. Справедливость редко приходит с букетом. Обычно она приходит в тапках и с претензией».
Она сварила суп. Самый обычный: курица, картошка, морковь, лавровый лист. Запах сразу сделал кухню живой. Нарезала хлеб, достала солёные огурцы. Поела одна. Тихо. Даже телевизор не включила — не хотелось слушать чужие новости, когда свои дома не разложены по полочкам.
Вечером пришло сообщение от Марины.
«Надежда Сергеевна, Илья очень переживает. Он считает, что вы его не поддерживаете. Мы всегда старались быть рядом. Просто сейчас такое время».
Надежда Сергеевна перечитала два раза. «Всегда старались быть рядом» — это когда приезжают раз в неделю за банкой варенья и пакетом картошки, а потом уезжают, не вынеся даже мусор. Рядом — это когда она в прошлом месяце с температурой просила Илью привезти лекарства, а он сказал: «Мам, мы в “Ленте”, мы заняты». Время у них такое.
Она хотела ответить резко, но потом подумала: «Не надо. Резкость — это тоже энергия. А энергия у меня на что? На полы в клинике и на кран, который капает».
Ответила коротко:
«Я поддерживаю Илью, когда ему реально тяжело. Телефон за сто тысяч — не тяжело. Это каприз. Хорошего вечера».
Через час Илья позвонил сам.
— Мам, — голос у него был упрямый, но уже не такой злой. — Ты чего такая… принципиальная стала?
Надежда Сергеевна стояла у плиты, жарила котлеты. Масло шкворчало, запах был такой, что любой принцип можно было бы смягчить. Но она не смягчилась.
— Потому что я устала, — повторила она. — Илья, я тебя люблю. Но я не собираюсь оплачивать вам жизнь.
— Мы не просим оплачивать жизнь, — огрызнулся он. — Мы просим помочь.
— Помочь — это когда ты упал и тебе подают руку, — сказала она. — А когда ты просто хочешь быстрее доехать до своих хотелок — это не помощь. Это обслуживание.
Илья молчал.
— Слушай, — продолжила она мягче. — Давай честно. Сколько у тебя сейчас кредитов?
— Мам…
— Илья.
Он вздохнул, как человек, которого поймали с чужим пирожком.
— Два. И кредитка.
Надежда Сергеевна закрыла глаза на секунду.
— Платежи?
— Ну… тысяч двадцать пять в месяц.
Она помолчала. У неё коммуналка зимой выходила под 8000, плюс интернет, плюс лекарства, плюс проезд, плюс еда. И она ещё умудрялась откладывать «на чёрный день», потому что чёрный день в России — это не событие, это сезон.
— И при таких платежах ты хочешь ещё рассрочку на телефон? — спросила она.
— Но я буду больше зарабатывать! — быстро сказал Илья. — Я буду подрабатывать больше.
«Будет. Как только купит. А потом будет “я устал”, “у меня спина”, “надо отдохнуть”. Сценарий не меняется, меняются только декорации», — подумала Надежда Сергеевна.
— Илья, — сказала она, переворачивая котлету. — Хочешь больше зарабатывать — иди и зарабатывай. Но сначала закрой хотя бы кредитку. И перестань жить так, будто вокруг тебя спонсоры.
— Ты думаешь, я… альфонс? — спросил он с обидой.
— Я думаю, ты мой сын, — ответила она. — И ты хороший. Но ты привык, что мама подстрахует. А я больше не подстрахую телефон. Я подстрахую только жизнь.
Он молчал, потом тихо сказал:
— Марина говорит, ты нас не любишь.
Надежда Сергеевна усмехнулась — не зло, а устало.
— Марина много чего говорит. Она не слышала, как я ночами не спала, когда ты болел в детстве. Не она стояла в очередях за твоими кроссовками, когда ты в школу пошёл. Любовь — это не “переведи деньги”. Любовь — это иногда “нет”.
Илья выдохнул.
— Ладно, — сказал он, и в этом «ладно» было всё: и обида, и признание, и попытка сохранить лицо. — Понятно.
— Илья, — добавила Надежда Сергеевна. — Приходите в воскресенье. Я пирог сделаю. С мясом. И чай.
— Зачем? — насторожился он.
— Затем, что мы семья, — сказала она. — Но семья — это не касса взаимопомощи в одну сторону.
В воскресенье они пришли. Не потому что пирог, конечно. Пирог — это просто повод. Пришли проверить, не «одумалась» ли.
Надежда Сергеевна с утра уже была на ногах. Протёрла полы, поменяла полотенце на кухне, поставила в вазу ветку ели — новогодняя привычка, хоть до Нового года ещё пару дней. Пахло тестом и мясом. По телевизору шёл старый фильм, где все кричат и мирятся, как будто жизнь можно решить одной музыкой и парой признаний.
Она достала из духовки пирог. Румяный, с хрустящей корочкой. И подумала: «Вот это — моя инвестиция. Не в телефон. В отношения. И если отношения держатся только на переводах — значит, это не отношения, а подписка».
Позвонили в дверь. На пороге Илья, Марина и… пакет с мандаринами.
— Вот, — сказал Илья, протягивая пакет. — Купили.
Надежда Сергеевна взяла. Мандарины сейчас тоже были не дешёвые — 220 за килограмм, если нормальные, не кислые. Мелочь, а приятно: хоть что-то в дом принесли не только «взять».
На кухне они сели. Марина сразу начала говорить про цены.
— Вы видели, сколько всё стоит? Я вчера макароны брала — уже под сто рублей.
— Вижу, — спокойно сказала Надежда Сергеевна. — Поэтому и не трачу деньги на понты.
Марина усмехнулась.
— Телефон — это не понты.
— Телефон за сто тысяч для человека с двумя кредитами — это понты, — отрезала Надежда Сергеевна и тут же добавила мягче: — Ешьте пирог, пока тёплый.
Илья ел молча, но видно было — пирог его успокаивает. Еда вообще лечит семейные конфликты лучше, чем психологи, особенно когда психолог стоит как половина того телефона.
После второго куска Илья сказал:
— Мам… я подумал.
Надежда Сергеевна подняла брови. «О, редкое явление. Как солнечный день в ноябре. Надо ценить».
— Я, наверное, правда перегнул, — сказал Илья. — Просто… все вокруг с этими телефонами. И на работе стыдно.
— Стыдно должно быть не за телефон, — тихо сказала Надежда Сергеевна, — а за то, что ты взрослый и просишь у матери деньги на игрушки.
Марина хотела вставить что-то про «время такое», но Илья неожиданно её остановил:
— Марин, подожди. Мам права.
Марина посмотрела на него так, будто он внезапно заявил, что будет жить на даче и выращивать репу.
— Илья…
— Нет, серьёзно, — сказал он и повернулся к матери. — Мам, я… я верну тебе те деньги. Октябрьские. Я помню.
Надежда Сергеевна кивнула. Не потому что ей так уж нужны были те 7000 — хотя, честно говоря, нужны. А потому что важно было другое: он впервые произнёс слово «верну» без подсказки.
— Хорошо, — сказала она. — И ещё.
Илья напрягся.
— Я больше не даю вам денег на “хотелки”, — продолжила Надежда Сергеевна. — И не буду созаемщиком ни в каких кредитах. Даже если вам будут рассказывать, что “это выгодно”. Это не выгодно. Это ловушка.
Марина побледнела.
— Мы и не просили… — начала она.
— Просили, — спокойно сказала Надежда Сергеевна. — Просто вы называете это “помочь”. А я называю это “повесить на мать ещё одну гирю”.
Пирог закончился быстро. Чай тоже. Разговор перешёл на бытовое: у Марины на работе сокращения, у Ильи начальник придирается, в их подъезде лифт опять ломается. И где-то между «лифт» и «макароны» напряжение чуть отпустило.
А потом, уже в прихожей, Илья вдруг спросил:
— Мам… а ты себе новый телефон не хочешь?
Надежда Сергеевна рассмеялась.
— Мне? Зачем? Я что, блогер?
— Ну… у тебя старый совсем. Там батарейка…
— У меня батарейка держит лучше, чем у некоторых совесть, — отрезала она, но без злобы. — И вообще, мне важнее кран поменять.
Илья замялся.
— Мам… я могу кран починить.
Надежда Сергеевна посмотрела на него внимательно. Вот это было настоящее «помочь». Не деньги на понты, а руки и время.
— Можешь, — сказала она. — В следующую субботу приходи. И отвертку не забудь.
— Ладно, — кивнул он.
Марина на прощание сказала сухо:
— До свидания.
Надежда Сергеевна ответила вежливо. Она не была человеком, который устраивает войны на лестничной клетке. Ей хватало своих битв: с коммуналкой, с ценами, с капающим краном и с тем, что дети иногда путают любовь с оплатой.
После их ухода она вернулась на кухню и посмотрела в окно. Двор был серый, машины в снегу, кто-то тащил ёлку, как трофей. Надежда Сергеевна подумала: «Вот так и живём. Не богато, но с принципами. Принципы, конечно, не намазываются на хлеб, но зато с ними не так противно смотреть на себя в зеркало».
В понедельник Илья перевёл ей 2000 с подписью: «Начал возвращать». Мелочь, но Надежда Сергеевна почувствовала странное тепло. Не от денег — от того, что сын хоть чуть-чуть повзрослел.
Через неделю он пришёл чинить кран. Принёс не цветы, не дорогой шоколад, а пакеты с картошкой и морковью.
— Мам, я в “Пятёрочке” был, там акция, — сказал он, стараясь звучать буднично.
Надежда Сергеевна посмотрела на пакеты и мысленно усмехнулась: «Ну надо же. Сын научился слову “акция” в полезном смысле. Это прогресс».
Пока Илья возился с краном, Марина сидела на кухне и листала что-то в телефоне. В её взгляде ещё оставалась обида — не на Надежду Сергеевну даже, а на реальность, которая не выдаёт всё сразу «по любви». Но Марина молчала. И это тоже было улучшение.
— Готово! — сказал Илья, вытирая руки. — Теперь не капает.
Надежда Сергеевна включила воду — действительно, не капало. Тишина была такая приятная, будто в квартире стало на одну проблему меньше, а это уже праздник.
— Спасибо, — сказала она. — Вот это я понимаю — помощь.
Илья улыбнулся.
— Да ладно.
Она посмотрела на него и вдруг поняла: она не потеряла сына, как боялась. Она просто перестала быть для него кошельком на ножках. И это, как ни странно, открыло шанс стать снова матерью, а не банкоматом.
Вечером Надежда Сергеевна достала старую тетрадку, где записывала расходы: коммуналка, продукты, лекарства, «на дачу», «на подарок внучатому племяннику» — жизнь у неё была простая, но учёт строгий. Рядом лежал её телефон, с поцарапанным экраном и батарейкой, которая «ещё держит».
Она подумала: «А может, и себе когда-нибудь куплю новый. Не потому что “все уже”, а потому что мне удобно. Но сначала — подушку безопасности. Потому что у меня, в отличие от некоторых, скидка на спокойствие не предусмотрена».
На следующий день Илья прислал сообщение: «Мам, спасибо за пирог. И… извини».
Надежда Сергеевна посмотрела на экран и улыбнулась.
«Ну вот. Жизнь, конечно, не кино. Музыка не играет, титры не идут. Но иногда справедливость приходит тихо — в виде двух тысяч рублей, починенного крана и слова “извини”. И этого, честно говоря, уже достаточно, чтобы чай казался вкуснее».
Она написала в ответ: «Приезжайте на Новый год. Только без разговоров про телефоны».
И поставила чайник.
***
Мы собрали для вас запас историй на все праздники 🎄
Друзья, впереди длинные выходные. Время, когда хочется закутаться в плед, доедать салаты и читать что-то по-настоящему захватывающее.
Чтобы вам не пришлось скучать или ждать выхода новых глав, мы с командой сделали «ход конём». Мы перебрали архивы, планы и черновики, чтобы собрать для вас коллекцию самых крутых, ярких и интригующих историй.
Мы отложили в сторону всё проходное и оставили только концентрат эмоций — специально для ваших каникул.
Что лежит в этой закрытой «новогодней шкатулке»:
✨ Премьеры: Новые главы и рассказы, которые вы прочитаете первыми, пока остальной интернет ждёт.
✨ Эксклюзив: Те самые сцены и повороты сюжета, которые остаются «за кадром» в общей ленте.
✨ Золотая полка: Лучшие истории, отобранные вручную, чтобы вы читали взахлёб все выходные.
Весь этот праздничный багаж мы упаковали в наш закрытый клуб «Первый ряд»
Мы хотим, чтобы эти истории были доступны каждому из вас, поэтому сделали вход чисто символическим. Доступ ко всей коллекции — всего 99 рублей. Это меньше, чем одна бенгальская свеча, а впечатлений хватит на все каникулы.
Заходите, выбирайте историю и наслаждайтесь чтением без пауз:
👉 ССЫЛКА НА ОФОРМЛЕНИЕ - https://dzen.ru/a/ZnBrlBPCWmaqi0xQ
После оплаты у вас откроются ВСЕ истории уровня «Первый ряд»