История о мальчике, который потерял всё — и нашел того, кого считал потерянным навсегда. Косте одиннадцать. Мать пила, а потом её не стало. Три дня он бродил по улицам, голодный и одинокий, пока ноги сами не привели его к старому дому на окраине. К двери с медной ручкой в виде львиной головы. К бабушке, которая — как ему говорили — умерла четыре года назад. Но за дверью его ждал не призрак. А теплые руки, горячий суп и слова, которых он не слышал так давно: «Спи, солнышко. Теперь всё будет хорошо». Иногда нужно дойти до самого края, чтобы последняя дверь открылась.
Костя потерял счёт времени, отсчитывая дни от редкой удачи найти хоть что-то съестное. Он не помнил, когда в последний раз ощущал вкус настоящей еды. Не сухой корки, скрюченной в мусорном баке у школы, не гнилого яблока, сиротливо валявшегося в ящике за магазином, а именно еды – горячей, дымящейся, с парком, что щекочет.
Ему было одиннадцать или двенадцать? Возраст стёрся в памяти. Мать не отмечала его дни рождения, а свидетельство о рождении давно кануло в неизвестность. Мать… она лежала в комнате, недвижимая, уже третий день. Сначала Костя принял это за привычное пьяное забытье, но на второй день его пронзила леденящая мысль: она не дышала. Её рука, безвольно свесившаяся с дивана, казалась неживой, восковой.
Он долго сидел рядом, оцепеневший от ужаса, не зная, что предпринять. Наконец, накрыл её старым одеялом, словно пытаясь согреть то, что уже не подлежало согреванию, и вышел из квартиры, в пустоту.
Звонить кому-то? Кому? В полицию? Тогда его ждёт казённый дом – приют. Костя слышал от пацанов со двора страшные истории: побои, голод, унижения, побеги и ещё большие побои за них. Поэтому он просто брёл по улицам, растворяясь в серой массе бездомных теней. Ночевал в подъездах, до тех пор, пока его не выгоняли пинками, пил мутную воду из колонки в парке, словно прощаясь с жизнью.
А сегодня ноги сами привели его в старый, обшарпанный пятиэтажный дом на самой окраине. Здесь когда-то жила его бабушка. Бабушка, которую он помнил смутно, как далёкий, ускользающий сон, которую видел последний раз, наверное, лет пять назад. Но бабушка тоже умерла.
Зачем он пришёл сюда? Костя и сам не знал. Может, просто хотел прикоснуться к призракам прошлого, увидеть знакомые стены, впитавшие его детство. Может, наивно надеялся, что кто-то из сердобольных соседей вспомнит его и накормит. А может просто больше некуда было идти. Последние годы с матерью превратились в ад. Костя научился безошибочно определять по звуку её шагов за дверью, трезва она или пьяна.
Научился прятаться в скрипучем шкафу, когда к ней приходили хмурые мужчины с мутными взглядами и шуршащими пакетами. Научился воровать в магазине, чтобы не умереть от голода. Научился не плакать. Слёзы лишь вызывали приступы ярости у матери.
В школу он почти не ходил. Не в чем. Зимняя куртка, чудом сохранившаяся с третьего класса, предательски трещала по швам и не грела. Дырявые ботинки требовали замены. Одноклассники смеялись, учителя смотрели с жалостью, а однажды сердобольная учительница даже пыталась вызвать мать для беседы, но мать, разумеется, не явилась.
После этого Костя окончательно перестал появляться на уроках. Иногда, в редкие просветления, когда мать просыпалась почти нормальной, трезвой, она гладила его по голове и говорила тихим, словно чужим голосом, что скоро всё изменится, что она обязательно найдет работу, и они переедут в хорошую квартиру, и все будет, как раньше.
Костя не помнил никакого «раньше», но кивал, кивал и верил, потому что отчаянно хотел верить в это хрупкое, призрачное обещание. А потом она снова срывалась в бездну пьянства, и кошмар начинался сначала.
Костя поднялся на второй этаж. В животе урчало так громко, что казалось, весь подъезд слышит этот отчаянный призыв о помощи. Голова кружилась, перед глазами танцевали зловещие чёрные мушки. Он постучал в первую дверь – обшарпанную, с шелушащимися остатками коричневой краски. Тишина. Постучал громче.
За дверью послышались тихие, нерешительные шаги. Кто-то заглянул в глазок. Костя видел, как дрогнул свет в маленьком отверстии. Незнакомый силуэт стоял там, по ту сторону, разглядывая его, словно диковинного зверя, а потом шаги удалились.
– Я есть хочу, – прошептал Костя, прильнув к двери. – Откройте…
В ответ – лишь тишина, глухая, равнодушная.
Костя представил, как человек за дверью вернулся к своему тёплому телевизору, к своему аппетитному ужину, к своей благополучной, сытой жизни. Он перешел к следующей двери – новой, металлической, с несколькими сверкающими замками. Позвонил. Звонок залился переливчатой трелью где-то в глубине квартиры.
– Кто там? – раздался женский голос, надменный и настороженный.
– Тётенька, дайте хлеба, хоть кусочек. Я не ел три дня…
– Иди отсюда! – Голос стал резким, злым, отторгающим. – Ходят тут всякие… Полицию сейчас вызову!
Костя отшатнулся от двери, словно от удара. Хотел крикнуть в ответ: «Давай, вызывай!», потому что даже полиция казалась предпочтительнее этого всепоглощающего голода, пронизывающего холода и гнетущего одиночества. Но он промолчал и побрёл дальше.
Третья дверь… Четвёртая…
На третьем этаже ему открыл небритый мужик в грязной майке. Его мутные глаза не выражали ничего, кроме похмельного тумана. Тяжёлый запах перегара ударил в лицо Косте, и он невольно отступил, потому что этот запах он знал слишком хорошо.
Бегство. Единственное, что пришло на ум. Он пулей вылетел на четвёртый этаж. Там никто не открыл. Пятый этаж… последний.
Костя едва держался на ногах. Он привалился к стене, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. В подъезде пахло затхлой сыростью и кошками. Тусклая лампочка жалобно мигала под потолком, бросая причудливые, зловещие тени. Здесь было всего две квартиры. Из-под одной двери тянуло холодом и заброшенностью – явно нежилая. А вот вторая…
Костя замер, словно громом поражённый. Он узнал эту дверь – деревянную, выкрашенную в тусклый зелёный цвет, с медной ручкой в виде львиной головы. Бабушкина дверь! Он помнил эту ручку, помнил, как крутил её своими детскими пальчиками, когда мать ещё привозила его сюда в гости, когда бабушка была жива.
Четыре года назад мать, как отрезала: «Бабка померла. Квартиру какие-то дальние родственники забрали. Всё, нету у тебя больше бабки».
Костя тогда плакал, долго и безутешно. Бабушка была единственным человеком, кто называл его «солнышко», кто гладил по голове, кто варил ему сладкую кашу с вареньем и читал сказки перед сном. Мать никогда так не делала.
Он сам не понимал, что заставило его постучать в эту дверь. Может, просто отчаянное желание прикоснуться к чему-то из далёкого, счастливого прошлого. Он постучал. Тишина. Постучал ещё раз. Снова тишина. И вдруг… шаги. Мягкие, шаркающие, до боли знакомые.
Щёлкнул замок, дверь медленно приоткрылась.
На пороге стояла старая женщина в цветастом халате. Седые волосы аккуратно собраны в пучок, морщинистое лицо с добрыми, лучистыми карими глазами. На шее – тот самый крестик на кожаном шнурке, который Костя помнил с самого детства.
Мальчик отшатнулся, попятился к перилам и чуть не упал с лестницы.
– Ты же умерла, – прошептал он побелевшими губами. – Умерла!
Женщина ахнула, прижала дрожащую руку к груди. Глаза её расширились, рот приоткрылся в немом изумлении, и вдруг она пошатнулась, схватилась за дверной косяк.
– Костенька… Боже мой, Костенька!
Потом был горячий чай и настоящий куриный суп с вермишелью и свежей зеленью. Хлеб – мягкий, свежий, пахнущий домом. Костя ел и не мог остановиться, а слёзы текли по его грязным щекам и капали прямо в тарелку. Бабушка – живая, настоящая, тёплая – сидела напротив и тоже плакала. Её руки дрожали, когда она подливала ему добавку. Она смотрела на него так, словно боялась, что он исчезнет, растает, как утренний туман.
– Четыре года… – повторяла она, словно заворожённая. – Четыре года я тебя искала! Писала этой матери твоей, деньги посылала на тебя, на одежду, на еду. Она всё принимала, не отказывалась и не отвечала. А потом адрес сменила. Я к вам ездила. Соседи сказали, что съехали. А куда – никто не знал.
– Мама сказала, что ты умерла, – Костя всё ещё не мог поверить. Все ещё ждал, что это сон, и он сейчас проснется на холодной лестничной клетке. – Умерла!
Бабушка горько усмехнулась сквозь слёзы.
– Видать, ей так было удобнее, чтобы я не лезла и ничего не знала. Я ведь грозилась в опеку обратиться. Видела же, как ты живёшь, видела, как она пьёт. Хотела я тебя забрать, а она испугалась, что пособия лишится. Вот и придумала…
Костя смотрел на бабушку, пытаясь осознать происходящее. В груди бурлило странное чувство – смесь боли, облегчения и чего-то ещё, чему он не мог найти названия.
– А мать… она действительно умерла, – сказал он тихо. – По-настоящему. Три дня назад. Я не знал, что делать.
Бабушка притихла, потом медленно поднялась, подошла к нему и обняла. Обняла крепко, так, как никто его не обнимал последние четыре года. От неё пахло, как и прежде, лавандовым мылом и корицей. И этот запах что-то сломал внутри Кости. Он уткнулся ей в плечо и зарыдал громко, навзрыд, как маленький ребёнок.
Выплакивал всё то, что накопилось в его израненной душе за эти долгие, страшные годы: голод, страх, одиночество, мамины пьяные крики, холодные ночи, дни, проведённые без еды. То гнетущее ощущение, что ты никому на свете не нужен.
Ночью он лежал на бабушкиной кровати. Она постелила ему чистое бельё, пахнущее свежестью, и укрыла теплым одеялом. Он не спал, смотрел на причудливые тени, которые отбрасывали ветви деревьев за окном, и думал. Мать… всю жизнь она была для него единственным близким человеком – плохим, страшным, пьяным, но единственным. И вот теперь вдруг выяснилось, что все это время был кто-то другой. Кто-то, кто искал его, кто ждал, кто любил.
Бабушка… мать украла у него эти четыре года жизни, украла бабушку. Костя лежал, думал и не мог понять, что он чувствует: злость, боль, облегчение от того, что её больше нет. Но одно он понял совершенно точно – жизнь – странная, непредсказуемая штука. Иногда нужно потерять всё, чтобы найти то, что потерял давным-давно.
Иногда нужно дойти до самого края, голодным, одиноким, отчаявшимся, чтобы последняя дверь открылась, и за ней оказалось не продолжение кошмара, а долгожданное спасение.
В комнату заглянула бабушка, подошла, поправила одеяло. Её тёплая, сухая ладонь коснулась его лба, проверяя, нет ли температуры.
– Спи, солнышко моё, теперь все будет хорошо.
И Костя впервые за очень долгое время поверил. Завтра они вместе пойдут в полицию. Потом будет много всего сложного, тяжёлого, бюрократического: оформление опеки, похороны матери, долгие разбирательства… Но это всё будет потом.
А сейчас Костя уснул, крепко и безмятежно. Ему снился сон, как он маленький сидит на бабушкиной кухне и ест кашу с вареньем, а за окном светит яркое солнце. И мир, весь мир, пахнет лавандовым мылом и корицей. И, самое главное, нет больше никакого страха. Совсем..
____
Спасибо за ваши комментарии. Не забудьте поставить лайк.
Эта история вас порадует - Мудрая свекровь