первая часть
Виктория неохотно рассказывала ему о своей жизни — вернее, совсем ничего не говорила, улыбаясь так, что не оставалось никакого сомнения в бессмысленности этих расспросов.
Зачем говорить о прошлом? Разве не видно, что здесь и сейчас она абсолютно безмятежно счастлива, что она совершенно довольна жизнью, наслаждается каждым её днём и мечтает только о том, чтобы, не дай бог, ничего не изменилось. Вот только многое из того, что её окружало, как-то не вязалось с понятием абсолютного счастья. Впрочем, разве он может судить, что нужно на самом деле этой удивительной женщине?
Может, она и в самом деле счастлива, замазывая огромные щели в старых рассохшихся деревянных оконных рамах. И ей совсем не мешает отсутствие у неё зимнего пуховика, и грозившая вот-вот отпасть подошва её ботинка, которую она подклеивает, думая, что никто не видит. Это уж точно совершенно не повод отказаться от весёлой прогулки с мальчишками.
А какое значение имеют, например, бледные, потемневшие в углах обои, сотрясающийся в последних конвульсиях старенький холодильник и то, что на плите нормально работает одна конфорка. Ну и что? Разве всё это мешает безудержному веселью, царящему в квартире? Делает сон менее сладким, а блюда не такими вкусными? Нет, совершенно. Наоборот, на выцветших обоях так весело и здорово рисовать всем вместе — и ни у кого нет таких картин на стенах.
И, наверное, совсем уж не имеет никакого значения то, что под удивительными глазами навсегда залегли лёгкие, но заметные тени, а маленькие ключицы натягивают тонкую светлую кожу так, что она, того и гляди, порвётся. Что ж, может, им так и положено полуфеям, полуженщинам? Кто их разберёт? Ну в самом деле, где вы видели фею с румянцем во всю щеку и лишним весом?
Поняв, что от Вики он всё равно ничего не добьётся, Антон повнимательней вгляделся во всё, что её окружало, и в живущих рядом людей. Дом был небольшим, двухэтажным и одноподъездным, очень старым, с широкой скрипучей лестницей. В четырёх его квартирах выросли несколько поколений семей, и все знали друг про друга всё — и ещё немного сверх того.
Дом болел, праздновал, горевал, негодовал и радовался — в общем, жил, и Виктория была его маленьким, отважным сердечком. Антон убедился в этом очень скоро. Держась за перила, мужчина уже довольно ловко прыгал на своих полутора ногах, сопровождая в атаку пацанов на улицу.
— Вот оглашенные! — крикнула им вслед едва не затоптанная напрочь соседка с нижнего этажа Ирина, которую все звали за глаза тёткой.
Она отличалась сварливым, недоверчивым характером, дежурно находилась в непримиримой конфронтации с кем-нибудь из соседей и, разумеется, была крайне недовольна кучкой непрерывно галдящих мальчишек, оставляющих за собой цепочки следов на чистом полу подъезда, а также мечи, фантики, бродячих кошек, варежки, совки и ещё бог знает что из бестолкового арсенала малышни.
— Извините, забыл провести инструктаж перед выходом, — засмеялся Антон, доковыляв до женщины, стоящей в позе карающей Немезиды.
— Да им хоть кол на голове, — тише буркнула она. — Бестолочи они и есть, что один, что другой, что третий.
— Ну что вы так, зачем так? — покачал головой Антон. — Они замечательные ребята и такие дружные.
— Странно, что только Витя совсем не похож ни на Вику, ни на братьев. Вот просто ни капельки. А ещё почему-то он говорит, что родился 10 июня, а мальчишки — 25-го.
— Так он и не Викин, и близнята ему никакие не братья, — ответила ему соседка. — Ну то есть не родной он ей. Эта сердобольная дурочка забрала его из роддома вместе со своими. Двое-то, конечно, маловато будет, а трое — в самый раз.
— Он отказник, — она сердито посмотрела на озадаченное лицо Антона. — Не понимаешь? Ну, отказались от него в роддоме, мать родная отказалась. Он же вон какой родился — уродец с заячьей губой. А всем подавай младенцев идеальных, чтобы на ангелов были похожи, как будто им потом в раю жить.
Женщина горько и зло усмехнулась.
— Ну и вот, троих домой притащила, как кошка, честное слово. Своих кормить иногда нечем, так она ещё и чужого себе на шею посадила.
Многолетняя желчность, подозрительность и неверие в искренность, насквозь пропитавшие Ирину, сейчас явно боролись с чем-то светлым и чистым. И вдруг доброта победила: женщина улыбнулась, и с лица словно спала её привычная маска хмурости и настороженности.
— Хотя, конечно, спасла Вика Витьку, куда ему такому? Никто другой его бы не забрал. В дом малютки прямая дорога, а потом в детский дом, а там… Ты представляешь, что бы с ним, с таким там было бы? Извели бы мальчишку, и всё.
И вдруг, словно спохватившись, что сказала лишнее, Ирина привычно нахмурилась, скривила губы и произнесла:
— И всё равно дура. Её этот, подлец однокурсник, бросил беременную, а она мне… Ой, ты что, Ир, какое прерывание! Да какой же я врач, если жизнь с этого начну? Но не кретинка ли? Теперь рвёт жилы на трёх работах, скоро уже ничего не останется. И всё мы, бабы, дуры, вот так живём, неизвестно для кого. Всю себя отдаём без остатка, а потом остаёмся у разбитого корыта. Пашешь, как верблюд, без отдыха, потом на кухне стоишь, потом спишь чуть ли не стоя, словно боевая лошадь. О себе подумать некогда, в парикмахерскую сходить, на массаж. Хоть бы один день в жизни прожить только для себя, как настоящая женщина. Я ведь тоже женщина, между прочим!
Похоже, Ирина завелась не на шутку, и Антон потихоньку бочком начал спускаться к выходу из подъезда. Вопли Ирины слышались даже после того, как за ним закрылась дверь подъезда.
— А, так вот кто у нас эти дни вместо бабы Зои, — услышал Антон за спиной тоже женский, но совсем другой голос — тихий, спокойный, чётко режущий.
Он, на всякий случай, пересчитал взглядом копошащихся в сугробе мальчишек и обернулся. Позади стояла невысокая, чуть сгорбленная старушка в смешной меховой шляпке.
— Вы Антон. Мне Викушка про вас говорила.
Улыбнулась она невероятно тёплой, доброй улыбкой, как умеют улыбаться только бабушки, не делающие различия между своими и чужими внуками.
— Она вас нашла, да? И теперь выхаживает. Неудивительно. Такая уж она у нас. Всегда такая была. Всем на помощь бросается. Неважно, кто перед ней: ребёнок, воробей, мужчина, котёнок, старуха. Вы только Викушке не говорите, что меня на улице видели, — улыбнувшись, попросила она. — Она ругаться будет, что я на улицу выходила.
Она с утра по дороге на работу ко мне прибежала, давление смерила, таблетки принесла, морса, приказала лежать и не вставать. А я вот потащилась — мне очень на почту надо, вот подарки внучатам отправить. У меня внучата далеко, сын Сергей там работает. Так увидеть хочется и Сереженьку своего, и девочек — просто сил нет.
Она вздохнула и промокнула глаза платочком.
— Нет, я Серёжу не виню, что вы, — бросилась она оправдывать своего неведомого Антону сына. — Где ж ему время взять? Это ж лететь через полстраны, а люди занятые — и он, и жена его. Они меня не забывают, вы не думайте. Звонят мне часто, переживают тоже, всё обещают: приедем, приедем обязательно. А когда им? Нет, я всё понимаю, только боюсь очень… Ведь вот так помру не сегодня-завтра и не увижу их.
Она опять мазнула платочком по глазам, подняла на Антона светлые чистые глаза — какими они бывают только у детей и стариков — и смущённо улыбнулась.
— Ой, Антошенька, простите, меня заболталась совсем.
Она засмеялась мелким тихим смехом.
— Просто вы мне моего Серёжку напомнили. Ну, рада была с вами познакомиться. Вы только помните про своё обещание — не выдавайте меня Викушке.
Она засеменила прочь, бережно прижимая к себе пакет, очевидно, с подарками внучкам. А он, так и не сказавший ей ни слова, долго смотрел вслед, непривычно тоскуя чужой разлукой.
Нагулявшиеся мальчишки шумной гурьбой, обвешанной с ног до головы снежными катышками, ввалились в подъезд. Не успевающий за ними Антон ковылял следом. На лестничной площадке первого этажа лежала кожаная перчатка.
— А, это Володина, а он их всё время роняет, — авторитетно сообщил сверху кто-то из мальчиков. — Он во второй квартире живёт.
Антон позвонил, и через несколько секунд ему открыла худая женщина с усталым лицом и потухшими глазами.
— А, Володя… — растерялся Антон, теребя в руках перчатку.
Женщина махнула рукой в сторону комнаты. На старом диване сидел человек — широкоплечий, с правильными чертами лица, чёрными волнистыми волосами и тёмными глазами. Он был очень привлекательным. Даже будучи стопроцентным мужчиной, предпочитающим любоваться женской красотой, Антон не мог не признать это. Сидящий перед ним мужчина был очень красив. Ему было не место и не время здесь, среди выцветших обоев, старой мебели и пыльного застоявшегося воздуха. Ему бы стоять на палубе корабля, повязав тёмные кудри красным платком, или сверкать тёмными глазами на киноэкране, или, на худой конец, приводить в трепет девчонок в форме тренера по физкультуре. Но ничего этого мужчина делать не мог. Не стоять, не бежать, не прыгать — ничего.
Потому что ноги — беспомощные, неестественно тонкие и мёртво неподвижные — невесть чем приковывали его к потрескавшемуся давно некрашеному полу надёжнее многотонных оков. Он поднял голову и улыбнулся.
— Опять? — произнёс он. — Нет, в самом деле. Попрошу маму, пусть пришьёт мне к перчаткам резинку. Буду, как Викины мальчишки, ходить.
Такое простое и естественное для любого человека слово «ходить» словно кнут свистнуло и ударило по воздуху.
— Вы извините, это у меня такие шутки, — произнёс он, ухмыльнувшись. — Я хожу, но в переносном смысле, то есть езжу, ездил.
— А, на коляске? У вас же должна быть коляска, — осторожно спросил Антон.
— Это называется инвалидное кресло, — без жалости к себе и с привычной застарелой, поэтому спокойной болью произнёс мужчина. — Я хоть и без ноги, а всё же пользуюсь привилегиями: могу сидеть в своём кресле даже в присутствии главы страны.
Как бы ни было ему горько, он не выдержал, улыбнулся и рассмеялся.
— Это Вика для меня придумала. Знаете, помогает. И вообще, если бы не она, я, может, уже давно бы…
— Ну, в общем, не важно. А кресло у меня есть. Да, вон оно, — Владимир махнул рукой в сторону, где громоздилась куча железа на колёсах. — Старое моё, уже десять раз ремонтировали. И всё бестолку, постоянно ломается, а новое купить очень дорого, а бесплатное ждать надо. Вот и сижу, жду, как чудо от Дедушки Мороза.
От слов красивого молодого человека, беспомощно сидящего в ловушке четырёх стен, веяло такой безнадёжностью, что Антон опустил глаза. А когда снова поднял их, удивлённо моргнул. На стене висела картина. Сначала Антон принял её за нарисованный городской пейзаж: узкая улочка между старыми домами, влажная мостовая, отражающая желтоватый свет склонившегося над ней фонаря и одинокая тонкая человеческая фигурка. И вдруг Антон выпрямился и пригляделся повнимательнее.
Картина словно ожила, шевельнулась, и ему даже показалось, что человечек сделал маленький шаг вперёд. Неужели у него опять начались галлюцинации? Он в панике глянул на Володю. Тот кивнул головой и улыбнулся. Антон подошёл ближе и ахнул. Картина была объёмной. Дома словно выступали из рамы, как настоящие, и казалось, вот-вот в окнах зажжётся свет. Из-за угла вывернет трамвайчик — вон и рельсы поблёскивают между домами, а фигурка подпрыгнет на месте и заспешит по своим делам.
— По-учёному это папертьоль, такая техника создания объёмных картин, — объяснил Володя пораженному Антону. — А по-простому это называется Викино маленькое чудо. Это её картина. Она мне её давно подарила. Я просто смотрю на эту улочку, и мне иногда кажется, что сам я иду по ней. Дышу воздухом после дождя, боюсь угодить под трамвай. Господи, какое это счастье — бояться попасть под трамвай!
— А, ладно, — он решил сменить тему. — Как же так? Вы у неё уже несколько дней квартируете, и ни одной её картины не видели. Хотя… Да, она же дома их не держит. Как она как-то сказала? Боится впасть в самолюбование. О, как же! Нечего оставить просто. Она их делает и тут же продаёт. Деньги же нужны на мальчишек, на всю эту её благотворительность. А ведь она ещё в больнице дежурит, посуду в ресторане моет. А я сижу…
Володя подтянул к себе жалкие остатки ног и улыбнулся.
— Представляете, говорит мне как-то: «Володенька, я посчитала, чтобы купить тебе новое кресло, мне нужно сделать всего-навсего восемьдесят шесть картин. Десять я уже сделала, а остались сущие пустяки». Ну не дурочка ли?
Несколько часов назад Антон уже слышал, как Вику называли дурочкой. Но тогда визгливый женский голос кипел непониманием, неверием и желчью, поэтому и слово получилось ядовитым, липким. Сейчас парень-калека произнёс его мягко, ласково, бережно, словно выдохнув, — и оно зазвучало как нежное, трогательное, робкое признание.
— Ты скоро уйдёшь?
Кареглазый Витя серьёзно, и сосредоточенно смотрел на Антона.
— Надоел, да? — шутливо кивнул мужчина мальчику. — Путаюсь у вас тут под ногами. Вчера вот Гошино яблоко случайно съел, да? Просто понимаешь, я их очень люблю, яблоки, с самого детства. Всегда по несколько штук лопал, даже с косточками.
Антон замер. Что-то внутри головы мощно рванулось, прыгнуло, как подскакивает выброшенная на берег рыба, чтобы вернуться туда, где всё привычно и понятно. Но, потеряв силу, снова затихло.
— Это не Гошино яблоко было, а моё, вообще-то. Своё он сразу съел. Да при чём тут это? — услышал он голос Вити и растерянно посмотрел на мальчика-зайчика. — Я тебе хоть все свои отдам, и близнята тоже отдадут. Ты только не уходи от нас, ну хоть до Нового года, а?
— А почему, — изумился Антон, — пользы-то от меня никакой.
— Просто мама больше не плачет, — терпеливо и страшновато из-за серьёзности в его глазах объяснил Витенька. — Ну вот, как ты у нас появился, она ни разу не плакала. Она думает, что я не вижу, и никто не видит, а я вижу. А в Новый год никто не должен плакать. В Новый год все должны быть счастливы, как мы, как я, — Витя уверенно произнёс последние слова.
Малыш, рождённый, чтобы быть обездоленным, гордо подняв голову, хвастался тем, чего у него по определению быть не могло — счастьем.
продолжение