Странное это состояние — ощущать каждую клеточку своего тела, но не иметь возможности пошевелиться. Чувствовать запахи, слышать звуки, но не понимать, откуда они берутся, что означают, не помнить даже названий тех предметов, которые могут так пахнуть и звучать.
Да чего там, если на ум не приходит вообще никаких названий. Такой пустоты в голове он не ощущал в своей жизни никогда. Пустота была совершенной и абсолютной, пугающей. Словно мир, в котором он жил, полностью исчез, стёрся, испарился и забрал с собой всё, что было раньше.
Он не мог вспомнить ничего: ни кто он, ни что с ним. И где он сейчас находится, как и почему сюда попал — ничего. Он лежал, да, совершенно определённо лежал, и это, пожалуй, было единственное, что он понимал и знал точно. Всё остальное, включая его собственное имя, мысли, чувства, было покрыто непроницаемым плотным туманом.
Наконец, словно решившись на что-то трудное и опасное, он попытался открыть глаза. Судорожные веки дали результат, и в полную непроницаемую темноту, разбавленную яркими цветными точками и зигзагами, проникли сначала почти незаметные микроны отблесков чего-то светлого. Увеличиваясь и соединяясь вместе, они начали расползаться в две дрожащие мерцающие щелочки, и в его глаза хлынул яркий дневной свет.
В следующую секунду голову буквально пронзила жуткая боль, заставившая испуганно закрыть с таким трудом распахнутые глаза и без слов взмолиться о благословенной темноте, которую он только что так опрометчиво и неосторожно потерял. Там, в темноте, оказывается, было так спокойно.
Сейчас же голову словно разносило на части бестолково мечущимися внутри неё молотками и иглами. В этой боли не было ни ритма, ни меры. Она была абсолютной, вездесущей и невыносимой. И это точно была самая сильная боль из всех, что пришлось ему вынести в своей жизни. Это он, ничего не помнящий и не понимающий, почему-то понимал и помнил совершенно отчётливо.
Он промычал — глухо, жалобно, отчаянно, — и через несколько мгновений почувствовал, что больше не один. Влажная от пота слипшаяся прядь волос сама собой поползла вверх, а затем что-то прохладное и мягкое опустилось на его лоб, и это прикосновение было приятным и успокаивающим.
Это прикосновение, оказалось, мгновенно облегчило невыносимую боль, забрало её часть, и молотки, пилы и иглы, бушующие в его голове, начали вдруг терять свою остроту и тяжесть, уменьшаться, исчезать. Судорожно раздутые ноздри втянули лёгкий, едва уловимый запах, в котором чудесно перепутались ноты чего-то свежего, чуть терпкого, искристого — одновременно давно знакомого и совершенно неведомого.
Потом было ощущение живительной влаги на губах, благостное ощущение от того, что жидкость потекла по его пересохшему, саднящему, жёсткому, как наждак, горлу, и быстрый, лёгкий, как укус мошки, укол в плечо. Он благодарно и облегчённо замычал. И услышал голос — тонкий, словно серебристый колокольчик, тихий, как шелестение травы под лёгким ветерком, ласковый, как котёнок, свернувшийся под ладонью:
— Ну, вот и хорошо. Очень хорошо. Просто замечательно, что очнулся, а то я уже начала бояться. А теперь нужно отдохнуть. Спим, спим. Баю-баюшки-баю. Спим и просыпаемся здоровым… Ну, почти здоровыми. Спим.
Чудесные звуки голоса словно уплывали от него куда-то, затихая вместе с болью и страхом.
Последняя его мысль была совсем детской: ну, надо же! Неужели мама вернулась?
Это усилие оглушило его последним залпом всё ещё сильной боли, и он мгновенно провалился в тишину и темноту.
Тук-тук.
Тук-тук-тук.
Звук, негромкий, но ритмичный, втиснулся в забытье. Он долго собирался с силами, в ужасе вспоминая, чем закончилась его предыдущая попытка открыть глаза. Наконец, весь сжавшись и приготовившись к возможному удару болью, он приоткрыл один глаз, прислушался к своим ощущениям и, не почувствовав ничего подозрительного, разлепил и второе веко.
И снова чуть не зажмурился — только теперь от изумления. На него, не мигая, огромными голубыми глазами смотрел гном. Настоящий гном, невысокий, в половину человеческого роста, с длинной седой бородой, густыми висячими бровями, большим носом и в огромном красном колпаке.
Не отрывая от него взгляда, удивительное существо легонько стучало палочкой по полу, а заметив его выпученные глаза, склонил голову набок, дернул себя за бороду и хихикнул. Он прикрыл глаза, словно надеясь, что странное видение рассеется, исчезнет, когда он снова их откроет. Но стало ещё хуже. Теперь он увидел вместо одного уже двух гномов. Этот был чуть повыше, а может, просто колпак ярко-синего цвета был больше.
Всё понятно: он сошёл с ума, и у него явно начались галлюцинации — причём весьма странные и, что характерно, весьма настойчивые. Мороки не только не собирались исчезать, а, наоборот, принялись кружить вокруг него со звуками, похожими на очень знакомый напев. Очевидно, привлечённый именно этими странными позывными, к ним присоединился третий гном — теперь в колпаке ярко-жёлтого цвета.
- Да, всё ясно, — я спятил, — как-то удивительно спокойно подумал он, не без удовольствия наблюдая за хороводом разноцветных колпаков.
- Ну что ж, по крайней мере, я схожу с ума весело, с песнями и плясками. А ведь мог бы сдвигаться в компании каких-нибудь страхолюдин — пауков, например, или скелетов. А тут вон какие симпатяги! И как здорово поют! Что же они такое напевают-то? Что-то очень знакомое, давно-давно забытое. Хотя забыть это невозможно. О, господи, да это же "В лесу родилась ёлочка"! Ну, конечно!
Он с трудом криво улыбнулся и зашевелил сухими обветренными губами, невольно повторяя слова детской песенки.
— А ну-ка быстро, брысь все отсюда! — услышал он голос.
И сразу же узнал его. Это был тот самый мягкий серебристый шепчущий тембр, от которого ему стало так спокойно в прошлый раз. Правда, сейчас он не шептал, а в нём слышались сердитые, звенящие гневом нотки, явно предназначенные расшалившимся гномам. И верно.
Звуки возни утихли, разноцветные колпаки замерли, и из-под них послышалось дружное упрямое сопение.
— Я кому говорила, не сметь лезть в эту комнату?
Голос раздавался откуда-то сбоку, и ему никак не удавалось увидеть говорящего. Поворачивать голову он всё ещё боялся.
— Но это же наша комната, у нас тут наши вещи, а мне нужно залезть под мою кровать, у меня там… Ну, в общем, надо.
- А ты не видела фломастеры?
- А я не хочу больше с Лёшкой рядом спать. Он во сне знаешь, что делает, а тебе потом на ухо скажу!
— Потом разберёмся. А сейчас дружно взялись друг за друга и паровозиком вон туда, за дверь. Быстренько!
Гномы послушно ухватились за одежду друг друга. Оказавшийся впереди со всей ответственностью за возложенную на него миссию потащил разноцветный поезд прочь. Проводив их взглядом, он устало прикрыл глаза. Похоже, надо как-то учиться отличать реальность от видений и одновременно примириться с тем, что сказочные существа спокойно скачут вокруг него — его, распевая песенки, знакомые любому ребёнку с самого раннего детства.
— Ну, как дела?
Раздался голос над ним, и он снова почувствовал тонкий, чуть терпкий запах свежести.
— О, да вы совсем молодцом. Можете посмотреть вот сюда, на кончик моего пальца. Так, хорошо, теперь я отодвину его подальше, в сторону, а вы постарайтесь не отрывать от моего пальца взгляда, хорошо?
— Так-так, ещё-ещё. На палец смотрите. Ну что же, вы не можете?
Он действительно не мог. Но не потому, что глаза отказывались его слушаться, совсем нет. Просто ему не хотелось отрывать их от лица, склонившегося над ним.
«Эльф? Фея? Русалка? Кто это?»
Что за удивительное существо стоит рядом с ним, совсем близко, так что он видит тонкую голубоватую вену на виске. Что? Вена? Значит, это человек. Да нет, не может быть. Не бывает таких существ среди людей. Люди — они… они грубее, плотнее, шире, тяжелее, громче. Они обтянуты плотно и покрыты волосками кожей, ярко красят лица и постоянно показывают зубы в ненужных улыбках. Между прочим, она вполне могла оказаться представителем любого из перечисленных сказочных народцев. Ведь выставила же она только что отсюда целую толпу гномов. Так почему бы ей самой не оказаться дриадой или сильфидой? Ведь он уже смирился с тем, что находится в каком-то странном зачарованном мире.
Овал лица и его черты, словно обозначенные ювелирно прорисованными каллиграфической кисточкой: высокие резкие скулы, почти прямые брови, разлетающиеся к вискам, маленький нос, нежно очерченные губы, бледная матово-прозрачная кожа. Всё в этом лице было невыразимо тонким, изящным, лёгким. Казалось, оно соткано из тумана, из дымки, и стоит только подуть посильнее — как лицо растает, исчезнет, как исчезают фантастические фигуры, только что ясно различимые в завитках облаков.
Она совсем не была красавицей из тех, чей образ врезается в сознание раз и навсегда, и всё же забыть её было невозможно — как закат солнца или цветение вишнёвого дерева, и невозможно удержать рядом с собой, так же как запах цветка или гаснущий солнечный луч.
И всё же было в этом лице то, что прочно удерживало его на земле, не давало беззаботно и легкомысленно исчезнуть. Глаза — огромные, серо-голубые, впрочем, за их цвет он бы не поручился: не исключено, что это удивительное существо запросто умеет менять их цвет по собственному усмотрению.
Ну, так и есть. Только что они были серыми с голубым отливом, но через несколько мгновений потемнели и стали цвета тёмного жемчуга. Наверное, потому что их хозяйка озадаченно нахмурилась. Но, видимо, тревога была напрасной. Лоб разгладился, уголки губ дрогнули в лёгкой улыбке — и вот уже глаза сияют тёплыми, радостными голубыми аквамаринами.
Глаза были прекрасными, абсолютно реальными и живыми, говорящими. В них была то тревога, то лукавая усмешка, то тихая спокойная грусть. Они смеялись и плакали, радовались и грустили, шутили и вопрошали о чём-то серьёзно и строго. И для всего этого их хозяйке не нужно было открывать рот и произносить слова, лить слёзы, хмуриться или улыбаться, как остальным людям.
Он с трудом оторвался от лица и уставился на кончик тонкого длинного пальца с коротко остриженным овальным ногтем.
— Вы слышите меня? Ау!
Она склонилась над его лицом и внимательно вгляделась в его глаза. От этого у него перехватило дыхание и запершило в горле.
— Посмотрите на меня. Вот так, хорошо.
— А теперь ещё раз посмотрите. Вправо, теперь влево. Хорошо. Ну что ж, нистагма вроде нет, — пробормотала она, наверное, что-то на своём эльфийском языке. И продолжила на нормальном, общечеловеческом:
— Зрачки спокойные, температура нормальная, тошноты нет. Движения глаз безболезненные. Давайте будем считать, что отделались лёгким испугом, да?
Он радостно кивнул, не поняв ни слова из того, что она сказала. Он согласился бы сейчас, не раздумывая, чем угодно — лишь бы она как можно дольше оставалась рядом с ним.
Ему вдруг стало совершенно неважно, где он и что с ним, даже неважно, кто он сам и почему он не может этого вспомнить. Если всё это — плата за знакомство с этими невероятными глазами, с неуловимой лёгкой улыбкой, слегка тревожащей бледные тонкие губы, с руками, пахнущими зелёными листьями, лимонным соком и дождём — что ж, за такую цену он с радостью согласен.
И тут фея удивила: с сильными ловкими, совсем не эфирными руками она неожиданно подняла его за плечи и сунула под них подушку.
— Ну, а теперь нужно поесть, — сказала она.
После этих слов, таких простых, земных, он окончательно пришёл в себя. До этой секунды он был словно в трансе, в каком-то зачарованном состоянии, бессильно наблюдая сменяющиеся перед ним удивительные явления. И вот гипноз закончился: сразу заболели, заныли, задёргались голова, рёбра, нога и почему-то перевязанные пальцы на правой руке, а ещё заурчала в животе — причём так громко, что она удивлённо прислушалась и понимающе кивнула.
Через несколько минут он с наслаждением, обжигаясь, тянул из большой кружки янтарный куриный бульон с крапинками душистой травки — наверное, какого-то чародейского снадобья. Потом был ещё один лёгкий и быстрый укол в плечо, после которого боль, пытавшаяся отобрать у него чашку с бульоном, быстро начала затихать.
— Ну, вот и хорошо. Теперь вам нужно отдохнуть. А потом мы с вами поговорим, — произнесла она, весело сияя глазами.
Похоже, его аппетит, на который, откровенно говоря, вообще мало что могло повлиять, её обрадовал. Она помогла ему опуститься на постель и притушила ломящийся в окно зимний яркий день, задвинув штору — хотя ему показалось, что она сделала это каким-то чародейским движением.
— Скажите, — приподнялся он, борясь с быстро наваливающейся на него сонной одурью, — а гномы… Три гнома, а они правда были? На самом деле?
— Гномы? — Она обернулась и рассмеялась, словно рассыпав в воздухе невидимые серебряные лепестки. — Да, гномы правда были.
— Хорошо, — прошептал он уже сам себе. — Значит, и всё остальное тоже правда. Значит, и она на самом деле тоже существует.
С этой утешительной мыслью он и заснул.
продолжение