первая часть
— Вика, — Антон смотрел на неё, — вот этот запах, такой свежий… что это?
— Запах? — удивилась она. — А, это вербена! Всегда любила, и мальчишек отпугивает, как комариков. Если чуть переборщить, они начинают чихать и отстают от меня.
— Антон, что с тобой?
Он покачнулся, закрыл глаза и схватился за загудевшую голову.
- Вербена? Ну, конечно! Свежесть мокрой листвы и цитрус. Это запах вербены.
- Мама, это мой подарок.
- Сыночек, это же мои любимые духи, спасибо тебе, дорогой мой, они чудесные.
- Антон, мы срываем контракт, займись этим немедленно и лично.
- Ну, ты даёшь, Климов! За неделю отдыха — восемнадцать тысяч евро, только ты такое мог отщебучить.
- Вот что, дорогой, мне нужно поменять машину, вернее, тебе нужно поменять мою машину.
- Антошка, перестань есть яблоки с косточками и хвостиками. Ну, что это в самом деле? Ты хочешь проблем с животом?
- Слушай, Тоха, как будем твою днюху отмечать? Куда-то летим или здесь ресторан откупишь?
- О, а давай тот, где мы как-то круто оторвались с этими…
- Ну, ты понял.
- Антон Сергеевич, один ваш звонок, и поставка наша.
- О, Антоха, ты наконец-то выловил эти часы с брюликами? Сколько отдал? Сколько? Полляма? Ну, а что, в принципе, нормально.
- Как ты можешь жить в этой квартире? Здесь же сплит-система — не к чёрту.
- Климов, ты помнишь, послезавтра всей компанией летим на финал футбольной Лиги чемпионов. VIP-ложа же заказана.
Фразы — целые и обрывки. Голоса, шум двигателей, крики толпы, шёпот компьютера, рёв гоночной машины, мелодия мобильника, позвякивание столового серебра, звуки объявлений в аэропортах — всё это горной лавиной обрушилось на Антона. Металось в голове суматошно и бестолково, словно стараясь побыстрее найти и занять свои потерянные несколько дней назад места.
— Я вспомнил, — выдохнул он. — Вспомнил. Я — Антон Климов, мне тридцать четыре года, я живу в центре.
— Я так рада за тебя, — её глаза сияли. — Так рада. Это так здорово — вспомнить себя. Ты словно самого себя подарил себе к Новому году.
Она засмеялась.
— Значит, тебе есть куда и к кому возвращаться?
Он кивнул.
— Чудесно.
Лёгкая тень пробежала по её лицу и исчезла быстрее, чем он моргнул.
— Просто чудесно. Ну что ж, счастливо. Нам будет тебя не хватать. И больше уж, пожалуйста, ничего не забывай.
Она прикоснулась к его щеке — скорее вздохом, запахом, теплом, чем губами.
И исчезла, как и положено грёзе.
Родился с золотой ложкой во рту.
Это было про него, про Антона Климова. Мальчик, единственный сын очень состоятельного бизнесмена, рос, разумеется, в полном довольствии, обеспеченный всем, что только можно вообразить, — тем более после того, как рано остался без матери. Антон получил прекрасное образование, отполированное до слепящего блеска в престижном американском университете, и занял положенное ему место главного помощника и будущего наследника большой фирмы.
А вместе с этим получил судьбу, расписанную до мелочей, обкатанную и опробованную до него сотнями наследников богатых людей. Это была глубокая колея, из которой вырваться почти невозможно. Впрочем, колея удобная, роскошная и вызывающая неизменную зависть у остальных.
Когда Антону исполнилось тридцать, отец полностью передал ему дела большой компании, а вместе с этим к нему перешли обязанности души компании — группы богатых молодых бизнесменов, убеждённых, что «всё на свете продаётся и покупается, вопрос только в цене». Они продавали и покупали машины, компании, честь, одежду, заграничные курорты, женщин, здоровье, совесть, рестораны. Только Антон вдруг начал замечать, что с годами цена становилась всё выше, а купленное — всё хуже.
Жизнь начала подтасовывать откровенные пустышки, с которыми тоскливо мучилась голова и равнодушно остывало сердце. А потом в самом конце года был полутрезвый спор в компании закадычных приятелей.
— Да ладно, работают они, — неожиданно завёлся один из них. — Когда вы в последний раз работали-то? Так, чтобы не кнопками на ноутбуке стучать, не в телефон орать и не секретаршами помыкать, а по-настоящему, руками. Что вы можете делать-то? Вот отберите у вас ваши кредитки, смартфоны и машины — вы ж через неделю с голоду позагибаетесь.
— Я не загнусь, — ляпнул Антон скорее из упрямства.
— Да? Вот ты-то как раз первым застонешь, тебе же и стерильность подавай, — позлорадствовал приятель. — Я до сих пор помню твои вопли в самолёте, что люди с болезнями должны летать отдельными рейсами.
— Это когда было, и вообще не об этом речь. Я легко проживу без денег, спорим?
Антон вытянул руку.
— Спорим! — воскликнул приятель. — У моего водителя как раз родители из старой коммуналки съезжают. Вот тебе и место жительства, только учти: ты снимаешь всё — часы, кольцо, кроссовки свои за сто штук. Отдаёшь все кредитки, телефоны, и мы будем следить за твоими счетами. А зубы тебе мои фарфоровые не вытащить?
— Буркнул Антон.
— Хорошо бы! — хохотнул приятель. — Ну ладно, тебе их и так проредят, райончик там ещё тот. Короче, если ты продержишься хотя бы неделю, я оплачиваю твою долю в нашей рождественской поездке, лады?
Они ударили по рукам при большой толпе весёлых свидетелей. Так Антон Климов оказался на окраине, больше похожей на трущобы, чем на городской район, в старой полупустой квартире с текущими трубами
Двое суток он честно продержался — так сказать, на подкожном жире, — а потом пошёл добывать пропитание, проклиная себя за дурость, распугивая урчанием в животе встречных бродячих собак. Ему удалось примазаться к разгрузке огромной фуры с продуктами. Отмотав руки и охнув от боли в пояснице, он получил несколько грязных купюр и, невыразимо гордый собой, побрёл к магазину.
Видимо, именно гордость и помешала ему заметить две тени, идущие за ним. На него обрушился крушащий голову удар, потом был пинок по рёбрам и хруст пальца под чьей-то подошвой. Он почувствовал, как быстрые жёсткие пальцы обыскивают его карманы и стаскивают с плеч не бог весть какую куртку. А потом были холод, темнота и тишина, боль и страх, запах вербены, песенка про маленькую ёлочку, которой холодно зимой.
И приключения длиною в маленькую жизнь. Гномы и красивый инвалид, нищая квартирка и шедевр из бумаги на стене, одинокая старуха и самый вкусный на свете куриный бульон. Но самое главное — огромные сияющие глаза, серебряный голос и тонкие сильные руки с торчащими косточками.
Всё это нельзя купить за деньги. Или можно?
Он приехал к знакомому дому и сразу увидел Вику. Она наряжала большую пушистую ёлку, стоящую посередине двора.
— Антон, — изумилась она, скользнув взглядом по огромному чёрному джипу, безупречно сидящему на мужчине пальто, блестящим ботинкам, — я вижу, тебе действительно было что вспоминать.
— Да, в общем, — произнёс он, не зная, куда девать руки, глаза и вообще всего себя от острого чувства, что он здесь совершенно чужой.
Как же так? Ведь совсем недавно ему было так хорошо. Ему улыбались, его любили. Нищий, больной, ничего не помнящий — он был здесь свой и был счастлив. А теперь? Что теперь?
Вика словно угадала его мысли и спросила:
— И что дальше?
— Я хотел вот… отблагодарить…
Он вытащил из кармана пластиковую карту.
— Что это? — спросила она глазами.
Он никогда не видел у неё такого взгляда. А ведь он думал, что уже изучил все оттенки её глаз. Сейчас они были серо-стальными. И он забормотал:
— Вика, ну это деньги для тебя, для мальчиков. Ну, ремонт там, одежду какую. Нет, ты не думай, там много, правда, много. Тебе же нужны деньги, я знаю.
— Нужны, — кивнула она. И из голоса тоже исчезли серебряные нотки. — Но не такие и не от вас.
— Ну, Вик, давай не будем. Ты же тратилась на меня — я почти неделю у тебя ел, пил, что там ещё. Это за помощь.
— За помощь, — повторила она задумчиво. — Ну что ж, спасибо, конечно, только за помощь я денег не беру. И за дружбу, и за любовь. В общем, мне от вас ничего не надо.
Она покачала головой и добавила с улыбкой:
— Надо же, мы думали, ты благородный разбойник, а ты просто богатый лавочник. Мы ошиблись. Я ошиблась опять, а жаль.
Он сидел на переговорах, отстранённо наблюдая за людьми, открывающими рты, и не понимал ни слова из того, о чём они говорят. Почему? За что она так? Ведь он не хотел её обидеть. Он хотел помочь, просто помочь. Он ведь её любит? Разве можно обидеть того, кого любишь? Или можно? Что же он сделал? Конечно, обидел, оскорбил. Ведь чувства, настоящие чувства, нельзя купить. Их можно только получить в дар. Как просто! Почему он так быстро это забыл — как забыл инвалида в ловушке стен, старуху, тоскующую по внукам, и тонкие руки, пахнущие мамиными духами?
- Идиот, кретин, придурок, денежный мешок! — вдруг воскликнул Антон.
— Знаете, Антон Сергеевич, — произнёс поражённый собеседник, привставая, — возможно, наши условия для вас и не самые подходящие, но я всё же попросил бы вас…
— Да что вы, простите меня, — рассмеялся Антон. — Это я не про вас, это я про себя. Я согласен на все условия, всё прекрасно, будем работать. Мой зам всё подпишет. А мне некогда, простите, мне надо бежать. У меня столько дел — ведь завтра Новый год. Пора исполнять мечты.
Тридцать первого декабря он терпеливо наблюдал, как Вика и её старенькая соседка в четыре руки распутывают ёлочные гирлянды, и, наконец не выдержав, рванулся вперёд.
— Вика, прости меня, я дурак.
— Ты не дурак, ты просто рыцарь, слишком сильно получивший по шлему. Подожди, Антон. Ну что ты делаешь? Ты же мне мешаешь. Ну вот, разбила из-за тебя лампочку на гирлянде. А ведь вечером у нас общий сбор на ёлке. Баб Зоя, вы мальчишек сильно не одевайте, ладно? Тепло на улице.
— Бабушка Зоя на ёлку прийти не сможет, за ней машина через час приедет, — вдруг произнёс Антон.
— Что? — спросили женщины хором и изумлённо посмотрели на него.
— Да-да, собирайтесь, бабушка Зоя, за вами скоро приедут. Увезут вас в аэропорт, и вы улетите к сыну и его семье отмечать Новый год. Вас внучки очень ждут, подарки вам мастерят. С сыном вашим я созвонился, он даже телефон от радости уронил. Он будет вас встречать.
— Да как же! — растерялась старушка. — Антошенька, я же не долечу, помру же я!
— Не помрёте, — решительно кивнул Антон. — Это частный самолёт, с вами постоянно будет врач со всей нужной аппаратурой, чтобы в случае чего вам помочь.
— Лечу! — решительно кивнула старушка и даже притопнула ногой.
— Лечу, хочу, смогу, наверное, так и надо, да, так и надо, — она вдруг заплакала и рассмеялась одновременно.
Вика изумлённо заглянула Антону в глаза и протянула к нему руку.
— Подожди.
Он с трудом остановил своё мучительное судорожное желание её обнять.
— Нет, нельзя, он ещё этого не заслужил. Мне надо ещё твоего соседа с первого этажа проведать.
Володю!
Антон, прихрамывая, ввалился в квартиру, толкая перед собой лёгкое, но устойчивое инвалидное кресло, которое выглядело скорее как современный стильный мини-автомобильчик на одного.
— Вот. Это, конечно, не заменит вам ноги, но, знаете, штука потрясающая: манёвренная, лёгкая. Если честно, я сам в ней полдня катался. Смотрите, всё регулируется: подлокотники, подножки, спинка, подголовник. Володь, честное слово, удобнее, чем в дорогой иномарке. А главное — электропривод. Пятьдесят километров без подзарядки. Не завидую тому, кто с вами гулять пойдёт — вы же теперь кого угодно загоняете, и колёсам всё нипочём: хоть асфальт, хоть снег, да хоть в пустыню поезжай.
— Володя, ну что вы, это же просто кресло. Ходите, Володя, сколько хотите ходите.
Антон почувствовал, как его руку стискивают удивительно сильные горячие честные пальцы.
— Ну так что, осваиваете новый аппарат? — он кивнул Володиной маме — растерянной, неверящей, не знающей, плакать или смеяться, но уже обронившей где-то свою безнадёжность и уныние. Она смотрела на своего сына и откровенно любовалась им.
— Вечером ждём всех у Вики на ёлке, ведь Новый год скоро.
Они, наконец, собрались во дворе увешанной гирляндами ели под лёгким снежком. Мальчишки, которых с трудом оторвали от горы подарков, Володя — невероятно красивый, уверенно глядящий перед собой, очевидно, вдаль, куда он покатит в своём новом кресле. Его мама, помолодевшая лет на двадцать. Виктория, красивая, как… как… Нет, не с чем. И не с кем ему было сравнивать свою любимую. Да и не нужно было.
— О, явился-не запылился, — раздался неподражаемый скрипучий голос Ирины. — Ну надо же. Значит, наш подкидыш обернулся принцем. Кто бы мог подумать? Эх, не знала я, а то бы сама тебя выхаживала.
Она ухмыльнулась и двинулась к подъезду, кинув через плечо:
— Вика, завтра с утра, чтобы все бумажки от хлопушек подобрали. Выводи на уборку свой отряд и принца прихватить не забудь.
— Ирина, стойте! — Антон, спохватившись, бросился за соседкой. — Подождите, Ирина, вот это для вас, — он протянул женщине прямоугольный конверт.
— Что это? — она с подозрением уставилась на Антона.
— Это вам сертификат в салон красоты на весь день. Массаж, маникюр, парикмахер, маски — что там ещё, много всего, что хотите. Но помните, вы говорили: целый день только для себя, как настоящая женщина. Ну вот, с Новым годом!
Ирина смотрела на Антона и Вику, на конверт с её красивыми женскими желаниями, на горящую огоньками ёлочку — и было непонятно, что блестит на её щеках. Наверное, падающие на них и тающие от тепла снежинки.
— Ну, а тебе, Дедушка Мороз, что подарил? — улыбнулась Вика.
— Ничего пока, — горестно покачал головой Антон. — Да мне и не нужно ничего, кроме того, что есть у одной молодой женщины. Она мне это никак не дарит — то ли не хочет, то ли не может.
— Может, — шепнула серебром её голоса, — может и хочет. Очень хочет, просто стесняется. Всё твоё и только для тебя. Бери, владей, играй, радуйся. Только не бросай надолго.
Вика и Антон сидели рядышком, тесно прижавшись друг к другу, во дворе на лавочке около ёлки. Вокруг стояла полная тишина, и им казалось, что в мире больше нет никого, кроме них двоих. Впрочем, всем влюблённым кажется именно так.
Хвалясь ажурными невесомыми снежинками, с неба падал тихий лёгкий снег. Сверкающая огоньками ёлка качнула пушистой лапой, и Вике с Антоном одновременно показалось, что сейчас из-за неё выглянет высокий дед с белой бородой, погрозит им посохом и грозно спросит:
— А кто это тут вместо меня направо-налево подарки раздаёт?
Снег тихо опускался, делая мир белее, чище и добрее — достойнее Нового года, без сомнения счастливого и светлого.
— А я разгадал твой секрет, — раздался шёпот Антона.
Мурлыкнула Вика, прижимаясь к его боку.
— Он очень прост: хочешь быть счастливым сам — сделай счастливым другого.
И где-то далеко, словно соглашаясь с ним, мягко, гулко и радостно ударили новогодние куранты.