Шестой месяц. Полгода он жил двойной жизнью. Полгода целовал меня на ночь и думал о ней. Полгода я готовила ему завтраки, а он покупал витамины для беременных.
Мир качнулся, поплыл, как в калейдоскопе. Я вспомнила его отстранённость последние месяцы, как он вздрагивал, когда я касалась его плеча. Как отводил глаза, когда я спрашивала про работу. Как пах чужими духами — лёгкими, цветочными, не моими.
— Шестой, — повторила я, словно пробуя слово на вкус. — Значит, зачали в марте. Помнишь март, Кирилл? Я тогда неделю дежурила в реанимации. Спасала того мальчишку после аварии. А ты... ты делал ей ребёнка.
Кровь отхлынула от его лица.
— Влада, это не так...
— Не так? — Я засмеялась, и смех прозвучал истерично, надломлено. — А как тогда? Расскажи мне, как это было. Как ты её соблазнял? Или она тебя? В ординаторской? В твоём кабинете? На том самом диване, где я иногда отдыхала между операциями?
Ольга всхлипнула и прижала руку ко рту. Кирилл шагнул вперёд, заслоняя её собой.
— Хватит, — прошипел он. — Не при ней.
— Не при ней? — Голос мой взлетел на октаву выше. — А при мне можно было? При твоей жене? При матери твоих детей?
Люди за соседними столиками начали оборачиваться. Кто-то доставал телефон — снимать, наверное. Скандал в дорогом ресторане. Завтра будет в соцсетях.
Мне было плевать.
— Катя знает? — спросила я тише. — Наша дочь знает, что у неё скоро будет братик или сестричка?
Кирилл закрыл глаза, словно от боли.
— Нет.
— А Марк?
— Нет.
— Понятно. Значит, только я дура была в неведении. Все остальные в курсе, да? В больнице все знают?
Молчание было красноречивее любых слов.
— Все знают, — констатировала я. — Все жалеют бедную Владу, которая пашет как лошадь, а муж ей изменяет с молоденькой медсестрой. Классика жанра.
Ольга заплакала — тихо, беззвучно, слёзы катились по щекам и капали на пол.
— Мне жаль, — прошептала она. — Мне так жаль, Влада...
— Жаль? — Я подошла к ней вплотную. — Тебе жаль? Когда ты спала с моим мужем, тебе было жаль? Когда делала тест на беременность, жаль было? Когда покупала детские вещи на его деньги — наши семейные деньги — тебе было жаль?
— Влада, остановись, — Кирилл схватил меня за руку, но я вырвалась.
— Не трогай меня! Никогда больше не трогай меня!
Я развернулась и пошла к выходу. Быстро, не оглядываясь. Сквозь зал, мимо любопытных взглядов, мимо Лены, которая вскочила из-за стола.
Кирилл бросился за мной, опрокинув стул. Резкий звук заставил обернуться половину ресторана — словно кто-то выстрелил. Лица расплывались в тумане, но я чувствовала взгляды — острые, как скальпели, которыми я резала чужие сердца. А теперь резали моё.
— Влада, дай объяснить! — Он схватил меня за руку, и я почувствовала, как его пальцы дрожат. Те самые пальцы, которые когда-то рисовали сердечки на запотевшем стекле душевой кабины. Которые держали мою руку в роддоме, когда рождалась Катя. Которые ласкали другую женщину, пока я спасала чужие жизни.
— Объяснить что? — Я высвободилась и посмотрела ему в глаза. Эти серые глаза, в которые я влюбилась двадцать лет назад на студенческой вечеринке. Которые целовала по утрам, ещё сонная и растрёпанная. Которые искала в толпе на выпускном в детском саду у Кати. — Что ты спал с моей коллегой? Что у вас будет ребёнок? Что наша жизнь — это фарс?
Кирилл белел, как простыня в морге. Ольга плакала, прижимая ладони. Тушь размазалась по щекам чёрными дорожками.
— Это не так... ну, не совсем... — Он замялся, искал слова, и я поняла: он не готовился к этому разговору. Не планировал признаваться. Просто попался. Как мальчишка, которого поймали с рукой в банке варенья.
— Не совсем так? — Я засмеялась, и этот смех был страшнее слёз. Истерический, надломленный. — Она беременна не совсем от тебя? Или ты не совсем мой муж?
Ресторан затих. Даже музыка затихла — словно кто-то выдернул шнур из розетки. Я чувствовала на себе десятки взглядов — любопытных, сочувствующих, осуждающих. Официантка застыла с подносом, как статуя. Старик отложил газету и снял очки. Молодая пара за соседним столиком перестала ворковать и смотрела на нас, как на экран в кинотеатре.
Все смотрели на нас, как на спектакль. Бесплатное шоу: «Как рассыпается жизнь кардиохирурга». Билеты не нужны, входите, располагайтесь поудобнее.
Пусть смотрят. Пусть видят, как рушится женщина, у которой есть всё: престижная работа, красивый дом в Барвихе, двое детей в частной школе и был... был муж.
Был муж. Теперь — чужой мужчина с виноватыми глазами.
— Влада, — Кирилл сделал шаг ко мне, и я увидела в его глазах что-то новое. Не вину, не раскаяние. Облегчение. Словно с его плеч свалился тяжёлый груз, который он тащил месяцами. — Я не хотел, чтобы ты узнала таким образом.
— А каким? — Голос стал ледяным. Так я говорила с нерадивыми интернами, которые чуть не убили пациента своей халатностью. — Ты хотел дождаться родов? Привести домой ребёнка и сказать: «Дорогая, знакомься, это мой сын»?
Он поморщился, словно я ударила его по лицу. Хорошо. Пусть болит. Пусть знает, каково это — когда тебя бьют словами.
— Я собирался... мы собирались... — он запнулся, посмотрел на Ольгу. Ищет поддержки у своей любовницы. При мне. При своей жене, которая родила ему двоих детей и потратила лучшие годы жизни на эту семью.
— Мы? — Я сделала шаг к ним, и они инстинктивно отступили. Хищник и жертвы. Только кто здесь кто? — Теперь вы «мы»? А кто же я? Кто я в этой прекрасной истории любви?
Ольга всхлипнула и прикрыла рот рукой — детский жест, беспомощный. На безымянном пальце блеснуло золото. Тонкое колечко с крошечным бриллиантом. Я узнала его сразу — такие же он дарил мне в первые годы брака. Скромные, изящные, «на каждый день». Значит, уже дарит подарки. Значит, всё серьёзно.
Мир качнулся, как палуба корабля в шторм. Я схватилась за спинку стула. Сердце колотилось где-то в горле, бешено, неровно. Тахикардия. Я же кардиохирург, я знаю симптомы. Сейчас случится инфаркт — и будет справедливо. Врач, который не смогла вылечить собственную жизнь, умирает от разрыва сердца.
— Влада, сядь, — Кирилл протянул руку, но я отшатнулась, словно от раскалённого железа.
— Не трогай меня, — прошипела я сквозь зубы.
Я развернулась и пошла к выходу. Ноги подкашивались, в ушах звенело, но я шла. Мимо столиков, мимо любопытных взглядов, мимо недоеденных салатов и остывшего кофе. Мимо чужой жизни, которая продолжалась, пока моя рассыпалась в прах.
— Влада, постой! — Кирилл крикнул за спиной. — Нам нужно поговорить!
Я замерла на пороге. Холодный воздух ударил в лицо, смешался с жаром слёз. Обернулась. Он стоял посреди ресторана — растерянный, с протянутой рукой, как нищий, просящий милостыню. Ольга сидела за нашим столиком, гладила живот круговыми движениями и тихо всхлипывала. Мадонна с младенцем. Святое семейство.
— Поговорить? — Я улыбнулась, и эта улыбка была острее скальпеля, которым я вскрывала грудные клетки. — О чём, Кирилл? О том, как ты полгода водил меня за нос?
Кожа натянулась на скулах, губы потеряли цвет и стали серыми. Цвет лица покойника. Подходящий цвет для человека, который убил нашу семью.
— О том, как ты целовал меня на ночь теми же губами, которыми шептал ей нежности? — продолжала я, и каждое слово было пулей. — О том, как я буду объяснять детям, что у папы теперь другая семья?
— Дети тут ни при чём! — вскричал он, и голос дрогнул. — Я их люблю!
— Любишь? — Я засмеялась — звук получился истерический. — Как же ты их любишь, если готов бросить ради... — я посмотрела на Ольгу, — ...вот этого?
Девушка вздрогнула, словно я ударила её по лицу. Хорошо. Пусть знает, каково это — когда больно.
— Влада, не надо, — тихо сказал Кирилл. — Ольга не виновата.
— Не виновата? — Я почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее, красное, убийственное. — Она спала с чужим мужем! Забеременела от него! И она не виновата?
— Мы любим друг друга, — вдруг сказала Ольга, поднимая на меня заплаканные глаза. — Мы не планировали... это просто случилось.
Любят друг друга. Эти слова вонзились в меня, как игла в вену. Прямо в сердце.
— Случилось, — повторила я медленно, словно пробуя на вкус. — Понятно.
Я толкнула дверь. Стекло было холодным под ладонью — единственное реальное ощущение в этом кошмаре. Осенний воздух обжёг лицо, ворвался в лёгкие.
— Влада! — Кирилл крикнул вслед, но я уже шла. Не оглядываясь. Прочь от этого театра, от этой боли, от этих двадцати лет, которые оказались красивой ложью.
Я думала о детях, которые сейчас дома спят в своих кроватях и не знают, что их мир завтра рухнет. О том, как буду смотреть в глаза коллегам, зная, что в больнице сплетни разносятся быстрее вирусной инфекции. О том, что завтра мне предстоит операция — держать в руках чужое сердце и заставлять его биться, когда моё собственное разбито вдребезги.
Холодный октябрьский ветер ударил в лицо, смешал слёзы с мелким дождём. Я поняла — это только начало. Самое страшное ещё впереди. Развод, делёж имущества, объяснения с детьми, новая жизнь в сорок лет.
Но я выживу. Я же хирург. Я умею резать по живому и зашивать раны. Даже те, что нанесены в самое сердце.
Дом встретил меня тишиной и сладковатым запахом детского шампуня — Катя перед сном мыла голову. Я прислонилась спиной к двери, словно пыталась удержать рухнувший мир от вторжения. Руки тряслись так сильно, что ключи выскользнули из пальцев и звякнули о паркет.
— Влада? — Кирилл появился в коридоре, как привидение из моих кошмаров. Лицо землистого цвета, глаза красные, будто плакал или не спал неделю. Он успел переодеться в домашнюю футболку — ту самую, которую я подарила ему на прошлый день рождения. На груди красовалась надпись «Лучший папа в мире», и каждая буква сейчас резала меня, как осколок разбитого зеркала.
Лучший папа в мире. Который заводит детей на стороне.
Я смотрела на него и не узнавала. Этот мужчина с поникшими плечами и виноватым взглядом — неужели тот самый Кирилл, с которым мы строили планы на старость? Который целовал меня в лоб по утрам и называл «моей единственной»?
— Дети спят? — Голос мой казался чужим, механическим. Я стянула туфли — ноги гудели, словно я не металась по городу два часа, а бежала марафон.
— Да. Катя спрашивала, где ты. Я сказал, что у тебя экстренная операция.
Ложь. Очередная ложь скатилась с его языка так легко, будто он тренировался месяцами. А может, так и было? Интересно, сколько их накопилось за это время? Сколько раз он смотрел мне в глаза и врал, а я, дура набитая, верила каждому слову, каждому его «задержусь на работе» и «встречаюсь с Максимом»?
— Садись, — он кивнул на диван, тот самый, где мы смотрели фильмы по вечерам. — Нам нужно поговорить.
— Мне кажется, мы уже всё обсудили, — ответила я, намеренно оставаясь стоять. Высота давала иллюзию контроля, хотя внутри всё рушилось, как карточный домик под ураганом. — Или у тебя припасены ещё какие-то откровения?
Кирилл поморщился, словно я влепила ему пощёчину. И хотелось. Боже, как хотелось размахнуться и стереть с его лица это жалкое выражение.
— Не надо так, Влада. Я понимаю, ты расстроена…
— Расстроена?! — Смех вырвался из меня резкий, истеричный. — Кирилл, я не расстроена. Я в ярости. В шоке. Я чувствую себя последней дурой, которая двадцать лет жила с человеком и думала, что знает его!
Голос мой сорвался на последних словах.
Он шагнул ко мне, протянул руку — ту самую, которой ласкал другую, — но я отшатнулась, будто он прокажённый.
— Влада, выслушай меня. Да, я совершил ошибку. Серьёзную ошибку. Но это не значит, что между нами всё кончено.
— Ошибку? — Я уставилась на него, и в груди что-то оборвалось. — Ты называешь беременную любовницу ошибкой? Случайно споткнулся и упал в чужую постель? Оплошал и забыл презерватив?
Его лицо стало цвета старой газетной бумаги — серым и безжизненным.
— Я не хочу ничего менять в нашей жизни, — затараторил он, словно боялся, что я не дам ему договорить. Слова сыпались, как монеты из дырявого кармана. — Мы можем продолжать жить, как раньше. Дети, дом, наша семья — всё останется как было. В конце концов, миллионы семей так живут...
Я смотрела на него и думала: неужели он серьёзно? Почувствовала, как земля медленно растворяется под ногами, словно я стою на льдине, которая тает от моего собственного дыхания. Проваливаюсь в бездну, а он стоит на краю и объясняет, как всё будет замечательно.
— А Ольга? А ребёнок?
Мой голос звучал чужим — хриплым.
— Я буду помогать им. Материально. Но это не касается нас с тобой.
Он произносил это таким ровным, деловым тоном, словно зачитывал прогноз погоды. Или обсуждал ипотеку. Я смотрела на этого человека — отца моих детей, мужчину, который знал, что я не могу спать без приоткрытой форточки, — и не узнавала его. Будто кто-то содрал с него кожу и натянул маску незнакомца.
— Ты предлагаешь мне закрыть глаза на то, что у тебя есть вторая семья?
— Не вторая. Дополнительная, — поправил он, и я увидела, как дёргается его левый глаз. Ещё слово — и я либо зарыдаю, либо размозжу ему голову вазой.
— Дополнительная семья, — медленно повторила я, смакуя каждый слог, как отраву. — Понятно. И дополнительная жена у тебя будет. И дополнительные дети. А я что — основная? Базовая комплектация?
Кирилл сглотнул так громко, что я услышала. Кадык дёрнулся, как у подростка на первом свидании.
— Влада, не утрируй. Я люблю тебя. Люблю детей. Но я не могу бросить Ольгу сейчас, когда она беременна. Это было бы подло.
Подло. Он боится быть подлым с любовницей, но обман со мной — это, видимо, благородство.
— А то, что ты делал со мной все эти месяцы — это было честно?
Он опустил голову, и я увидела, как дрожат его плечи под тонкой тканью футболки.
— Я не планировал, чтобы так получилось. Мы с Ольгой... это случилось само собой. Она понимает меня. С ней я чувствую себя молодым, живым...
— А со мной ты чувствуешь себя мёртвым? — Голос мой стал тихим, опасным, как шипение змеи перед броском.
— Нет! Просто... мы с тобой стали как брат и сестра. Быт, работа, дети. А с Ольгой всё по-другому.
Брат и сестра. Я закрыла глаза и почувствовала, как в висках пульсирует боль — ровная, методичная, словно кто-то вбивает гвозди в мой череп молотком. В темноте за веками вспыхивали искры — красные, злые, как угли в печи.
Брат и сестра. Значит, когда он целовал меня по утрам, это был братский поцелуй? Когда я рожала ему детей — это была сестринская помощь?
— Значит, ты хочешь, чтобы я притворялась понимающей женой, которая делает вид, что не знает о твоих... дополнительных увлечениях?
— Не увлечениях. Это серьёзно. Я её люблю.
Он сказал это так просто, будто сообщил, что на улице дождь. А меня словно ударило током. Я её люблю. Настоящее время. Не «полюбил», не «влюбился» — люблю. Сейчас. В эту секунду.
— А меня?
Пауза растянулась, как агония. Я считала секунды. Раз. Два. Три. Четыре. На пятой секунде я поняла: он ищет слова. Подбирает формулировку. Как адвокат, который готовится солгать суду.
— Тебя я тоже люблю. По-другому. Ты мать моих детей. Ты...
— Я удобная. Я привычная. Я глажу твои рубашки и готовлю твой любимый борщ. Я домашняя мебель, которая ещё и в постель ложится.
— Влада...
Он протянул руку, и я увидела обручальное кольцо — то самое, которое мы выбирали вместе в ювелирном салоне. Простое золотое кольцо, потёртое от времени. Интересно, он его снимает, когда идёт к ней?
Я отступила, и спина моя упёрлась в стену. Холодная, твёрдая — единственная опора в этом рушащемся мире.
— Нет, — отрезала я. — Хватит. Я не буду этого слушать.
Развернулась резко — так резко, что в глазах потемнело. Пошла к лестнице, держась за перила, словно за спасательный круг. Хотелось подняться в спальню, забраться под одеяло с головой и проснуться завтра с мыслью, что всё это — кошмарный сон после переработки в больнице. Что я всё ещё замужем за человеком, которого знаю. Которого любила. Которого, может быть, люблю до сих пор — и это самое страшное.
— Куда ты идёшь? — окликнул меня Кирилл.
Голос звучал растерянно, почти по-детски. Будто это он жертва, а не я.
— Спать. Завтра у меня операция в семь утра. Мне нужно быть в форме, чтобы спасать чужие жизни. Пока мою собственную разрушают по кирпичику.
— Влада, мы не закончили разговор!
Я обернулась. Он стоял внизу, задрав голову, и в жёлтом свете торшера его лицо казалось восковым. Тени легли под глазами чёрными полумесяцами. Маска слетела окончательно — передо мной стоял незнакомец в знакомой одежде.
— Мы закончили, Кирилл. Много лет назад. Просто я об этом не знала.
Поднимаясь по лестнице, я слышала, как он мечется по гостиной внизу. Скрипели половицы — те самые, что мы собирались поменять уже третий год. Тикали часы на камине — подарок на десятилетие свадьбы, выбранный вместе в антикварном магазине. Обычные домашние звуки, которые раньше убаюкивали, а теперь казались фальшивыми, как декорации в театре после спектакля.
В спальне пахло его одеколоном и моими духами — смесь, которая двадцать лет была запахом дома. Теперь она душила.
Я села на край кровати — нашей кровати, где мы занимались любовью, где он шептал мне на ухо, что я самая красивая, — и уставилась на семейную фотографию на тумбочке. Мы с ним и дети. Море. Лето два года назад. Улыбки до ушей. Объятия. Счастливая семья с обложки глянцевого журнала «Домашний очаг».
Интересно, он уже тогда спал с Ольгой? Уже тогда думал о её молодом теле, когда целовал меня на ночь? Считал дни до встречи с ней, когда говорил мне «люблю» перед сном?
Руки дрожали, когда я взяла рамку. Тяжёлая, серебряная — тоже подарок, на день рождения. От любящего мужа любимой жене. Размахнулась и швырнула её в стену с яростью.
Стекло разлетелось на тысячи осколков — острых, сверкающих, как моя жизнь. Один осколок упал к ногам, и в нём отразилось моё лицо — искажённое, чужое, с красными глазами и перекошенным ртом.
Завтра я буду держать в руках чужое сердце и заставлять его биться. Буду резать, зашивать, спасать. А собственное, кажется, остановилось навсегда — где-то между словами «дополнительная семья» и «я её люблю».
Я легла на кровать, не раздеваясь, и закрыла глаза. В темноте плыли осколки разбитой фотографии, и каждый резал больнее скальпеля.
Продолжение следует. Все части внизу 👇
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Измена. Спасибо, что сделал меня сильнее", Анна Светлова ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.
***
Что почитать еще:
***
Все части:
Часть 2 - продолжение