Анна только-только переступила порог квартиры: день в больнице выжал из неё все соки: пациенты шли один за другим, не давая и секунды перевести дух, а коллеги то и дело тянули за рукав с новыми заданиями. Она скинула туфли прямо в прихожей — ноги ныли от бесконечной беготни по коридорам — и прошла в спальню. Там Владимир уже вовсю собирался в дорогу. Комната выглядела как после урагана: чемодан распахнут на полу, рубашки и брюки лежали ровными стопками по всей кровати, и он стоял посреди всего этого, сосредоточенно перебирая стопку рубашек, разложенных ровными рядами, будто на витрине.
— Привет… А где моя осенняя рубашка? Я её не нашёл, ты не гладила? — спросил муж, не отрываясь от своего занятия и даже не повернувшись к ней.
— Привет, родной… Я погладила, она внизу лежит, под серой, — ответила Анна, подходя ближе и обнимая его со спины, прижимаясь щекой к его широкой спине, чтобы хоть чуть-чуть отогреться душой после такого холодного дня.
— Устал… — пробормотал Владимир, чуть шевельнув плечами и высвобождаясь из её рук — он никогда не терпел таких проявлений близости, когда был занят своими делами. — Хотя нет, не устал. Просто собираюсь, и это другое дело. Ты же знаешь, насколько важна эта поездка для меня — новые поставщики, от которых зависит многое. Если подпишу контракт, то меня могут наконец перевести в центральный офис, и всё изменится к лучшему, — объяснил он, продолжая укладывать вещи с методичной точностью.
— Я знаю, ты у меня настоящий молодец, всегда всё продумываешь наперёд, — сказала Анна, отходя в сторону и стараясь не показать, как её кольнула эта отстранённость. Она просто хотела быть рядом, но видела, что сейчас не время, и поэтому сдержалась, чтобы не усугублять ситуацию.
— Я просто по тебе соскучусь. Целая неделя… Ты же каждый вечер дома, привыкла уже, — добавила она тихо, глядя на его спину.
Как раз в этот момент в комнату вошёл Байкал — стучал когтями по паркету, как настоящий хозяин. Крупный, крепкий пёс, весь в каких-то смешанных породах, с такой осанкой, будто всю жизнь провёл на царском троне. А глаза — синие, глубокие, смотрят прямо в душу, и каждый раз Анне казалось, что он понимает её лучше, чем кто-либо из людей. Он остановился в дверях, оглядывая пространство, а на шее у него блестел кожаный ошейник с металлическим брелоком в форме косточки — единственная вещь, которая осталась от его прежней жизни, до того как Анна нашла его на обочине дороги две недели назад с повреждённой лапой. Увидев Владимира, пёс тихо зарычал — не агрессивно, а скорее как предупреждение, чтобы обозначить своё присутствие.
— Убери его отсюда, — поморщился муж, бросив брезгливый взгляд на собаку и отходя на шаг. — Аня, я же сколько раз повторял, что спальня — это место, где должно быть чисто и без лишнего, а от него вечно шерсть везде и этот запах, который въедается в вещи.
— Володя, он чистый, я его вчера помыла под душем, и он даже не сопротивлялся, — возразила Анна, присаживаясь на корточки и подзывая пса к себе. Байкал сразу подошёл, виляя хвостом, и ткнулся мокрым носом в её ладонь, ища ласки.
— Его зовут Байкал. Посмотри, какие глаза умные — будто всё понимает, — сказала она, поглаживая пса по голове.
— Понимает он, конечно, — проворчал муж, запихивая галстук в чемодан с заметным раздражением.
— Ты об этой собаке больше печёшься, чем обо мне. Вечно шерсть, вечно воняет. Я ведь просил купить мне новые лезвия для бритвы — ты хотя бы это сделала?
— Ой, — Анна прижала руку к губам, вспоминая, что совсем забыла об этом. — Володя, прости меня, пожалуйста. У нас сегодня в отделении был полный аврал — тяжёлый пациент поступил, потом Зоя пришла со своими бедами, и всё это вылетело из головы, я даже не вспомнила по дороге домой.
— Ну конечно, — Владимир захлопнул крышку чемодана с громким щелчком, который эхом отозвался в комнате. — Пациенты, подружки — всё на первом месте, а муж, как всегда, где-то в конце списка. Ладно, сам куплю по пути, не в первый раз.
— Ну не сердись, прошу тебя, — Анна, подходя ближе, попыталась заглянуть ему в глаза. — Хочешь, я тебе с собой бутербродов сделаю в дорогу или кофе налью в термос, чтобы не голодал в пути?
— Не надо ничего, — отрезал муж, отмахнувшись рукой. — Я буду есть в нормальных местах по дороге, а не из дома. Всё, мне пора — такси уже ждёт внизу.
Он подхватил чемодан и направился в прихожую, не оглядываясь. Анна шла следом, чувствуя, как внутри нарастает эта липкая, необъяснимая тревога, которая не была просто обычным беспокойством жены, провожающей мужа в командировку, а скорее напоминала инстинктивное предчувствие чего-то неладного, что она не могла выразить словами.
— Позвони, как доберёшься, ладно? — попросила она, когда супруг надевал пальто в коридоре.
— Позвоню, если связь будет ловить. Там, говорят, в той местности покрытие слабое, так что не жди сразу, — ответил он, застегивая пуговицы.
Дверь захлопнулась, замок щёлкнул, и Анна осталась одна в тишине квартиры. Байкал подошёл к двери, понюхал щель под ней и глухо гавкнул, будто тоже ощущал эту пустоту. Вечер тянулся невыносимо медленно, и квартира вдруг показалась слишком просторной и безжизненной без привычного шума телевизора, который Владимир обычно включал, чтобы заполнить фон. Анна попыталась сосредоточиться на новом медицинском журнале, который лежал на столе, но буквы плыли перед глазами, не складываясь в связные фразы. Пёс устроился у её ног на ковре, положив тяжёлую голову на лапы, и время от времени тяжело вздыхал, словно разделяя её беспокойство и не находя себе места.
В 22:15 телефон на журнальном столике коротко пискнул — пришло сообщение в мессенджере. Анна схватила его так поспешно, что чуть не уронила, сердце заколотилось от ожидания. Сообщение было от мужа: фотография с подписью "Приехал, устроился. Всё в порядке, не переживай. Связь только в отеле. Целую".
— Слава богу, — выдохнула она, чувствуя, как напряжение постепенно отпускает плечи. — Смотри, Байкал, Володя написал, что всё хорошо.
Она открыла фотографию: муж сидел за столиком, видимо, в номере отеля, в той самой синей рубашке, которую она гладила, и держал в руке широкий бокал с рубиновым напитком, поднятым к камере.
— Ну вот, уже отдыхает, — улыбнулась Анна, ощущая лёгкий укол ревности к его спокойствию. — А я тут вся извелась от беспокойства.
Она решила рассмотреть снимок подробнее, взяла планшет, синхронизированный с телефоном, и открыла изображение на большом экране.
— Какой интерьер необычный, — пробормотала она, разглядывая фон с тёмными панелями, приглушённым светом и большим окном или зеркалом позади Владимира, где отражалась часть комнаты.
И в этот момент произошло нечто странное. Байкал, который до того мирно дремал у ног, внезапно вскочил на все четыре лапы, шерсть на холке встала дыбом, превратившись в жёсткий гребень, и он уставился на экран с остекленевшим взглядом.
— Байкал, ты чего? — испуганно спросила Анна, протягивая руку к ошейнику.
Пёс не реагировал на её голос, из его горла вырвался тягучий, тоскливый вой, от которого внутри всё похолодело.
— Байкал, прекрати! Фу! — крикнула она, пытаясь потрясти его за холку. — Ты меня пугаешь, что с тобой случилось?
Пёс замолчал, но продолжал мелко дрожать, не отрывая глаз от светящегося экрана. Анна перевела взгляд на планшет.
— Ну что ты там увидел такого? — прошептала она, приближая изображение.
Центр снимка сместился, лицо улыбающегося мужа ушло в сторону, а на передний план вышло то тёмное стекло позади него — отражение. В нечётком тёмном отражении угадывался силуэт человека, который, видимо, сидел напротив и делал этот снимок, или просто находился за соседним столиком. Анна приблизила ещё сильнее, пиксели слегка размывали черты, но лицо было различимым: бледное, осунувшееся, молодой мужчина с тёмными волосами, смотревший прямо в объектив с застывшим выражением. У Анны перехватило дыхание от шока, который накрыл волной.
— Нет, этого просто не может быть, — прошептала она, чувствуя, как липкий пот стекает по спине. — Это какая-то галлюцинация? Я, наверное, схожу с ума от усталости.
Дело в том, что она видела это лицо раньше и помнила его до мельчайших деталей, потому что оно преследовало её в кошмарах целый год. Кирилл Логинов, 25 лет, пациент из четвёртой палаты, поступил с жалобами на лёгкую аритмию, был обследован вдоль и поперёк, признан здоровым за исключением незначительных отклонений, готовился к выписке — и внезапно умер от остановки сердца в ночь перед этим. Анна до сих пор помнила, как закрывала ему глаза — руки дрожали — и потом сидела в ординаторской, писала объяснительную, пока комиссия выносила вердикт: внезапная коронарная смерть, ничего не предвещало, никто не виноват. А внутри всё равно казалось, что это её вина.
— Это всего лишь кто-то похожий, — сказала она вслух, пытаясь убедить себя.
Анна дрожащими пальцами растянула изображение до максимума. Над левой бровью в отражении виднелась едва заметная, но чёткая тёмная точка — родинка треугольной формы. Анна помнила её, даже шутила с Кириллом на обходе: "У вас родинка, как у индийского принца". Она опустила взгляд ниже, на шею отражения — ворот рубашки был расстёгнут, и справа тянулась тонкая белая полоска шрама. Кирилл рассказывал ей, что в детстве упал с велосипеда и поранился. Шрам был именно там. Байкал снова заскулил, прижимаясь боком к ноге хозяйки, будто ища защиты.
— Это Кирилл, — прошептала Анна, не веря своим словам. — Но он же умер! Я сама подписывала свидетельство о смерти. Я была на подготовке к вскрытию, хотя и не присутствовала полностью — мне стало плохо, и Татьяна Ильинична отправила меня домой.
Она схватила телефон и набрала номер мужа. Аппарат абонента был выключен.
— Володя, возьми трубку, пожалуйста. С кем ты там? Кто тебя фотографирует? — закричала она в тишину квартиры.
Ответа не было, только гулкое эхо её собственного голоса от стен. Анна металась по комнате, не зная, что делать дальше, — ей нужно было с кем-то поделиться этим, чтобы не сойти с ума. Подруга Зоя пришла на ум, но Анна вспомнила их недавний разговор и решила не беспокоить её сейчас. Зоя, медсестра из кардиологического отделения, тогда сидела в ординаторской, сгорбившись на кушетке, с потёкшей тушью на лице, и комкала в руках влажный бумажный платок. Анна мягко коснулась плеча подруги.
— Зой, ну прекрати ты слёзы лить, а то совсем как панда станешь, — сказала она, присаживаясь рядом и наливая воды из графина.
— Аня, да как мне теперь быть с разводом? — голос Зои дрожал от обиды. — Снова этот бывший объявился, позвонил Павлу, пообещал с три короба: "Сын, я тебя в аквапарк свожу, кроссовки куплю, те самые, со светящейся подошвой". Ребёнок ждал его у окна два часа, одетый, а он не приехал и телефон отключил.
Зоя в сердцах стукнула кулаком по мягкой обивке кушетки.
— Пашка ревёт, спрашивает: "Мама, я что, плохой? Почему папа меня не любит?" А у меня сердце разрывается от этого. И денег нет на эти кроссовки — мы за ипотеку в этом месяце последние копейки отдали, зима на носу, а у сына куртка уже с короткими рукавами.
Анна молча полезла в сумочку, достала конверт с частью зарплаты, который отложила утром на новые шторы в спальню, и вложила его в руку подруги. Прогнав это воспоминание, Анна решила не звонить Зое и снова посмотрела на фото — Владимир на нём улыбался, как ни в чём не бывало. Ночь прошла в каком-то бреду, Анна не сомкнула глаз ни на минуту. Она то проваливалась в липкую дремоту, где Кирилл вставал с секционного стола и шёл к ней с застывшим взглядом, то вскакивала от каждого шороха в квартире. Байкал не отходил от неё ни на шаг, лёг рядом на ковре и охранял её беспокойный сон, которого на самом деле не было.
Утро выдалось серым, с колючим дождём, который стучал по окнам. Анна выпила чашку крепкого кофе, чтобы унять дрожь в руках, и приехала на работу раньше обычного на своей старенькой машине, доставшейся от отца. Ей нужны были доказательства, чтобы убедиться, что она не сошла с ума от всего этого. В подвале поликлиники, где находился архив, пахло старой бумагой и пылью, накопившейся за годы. Архивариус Нина Семёновна, женщина неопределённого возраста в вязаной шали, сидела за столом и пила чай с сушками.
— Анна Михайловна? — удивилась она, поправляя очки. — Случилось что-то? Вы выглядите такой бледной, будто не спали всю ночь.
— Доброе утро, Нина Семёновна. Да так, бессонница мучает в последнее время. Мне нужно посмотреть одну историю болезни за прошлый год — Логинов Кирилл, летальный исход в кардиологии, октябрь прошлого года, — объяснила Анна, стараясь говорить спокойно.
Нина Семёновна нахмурилась, пытаясь вспомнить.
— Логинов, молодой такой парень. Помню, помню, шумная была история с ним.
Женщина встала и пошаркала к стеллажам, водя пальцами по корешкам папок. Пауза затянулась, и Анна стояла, сжимая пальцами край стола, чувствуя, как нарастает напряжение.
— Странно, — донеслось из глубины стеллажей.
— Что странно? — переспросила Анна, подходя ближе.
— Нет папки здесь.
Нина Семёновна вышла к свету, разводя руками.
— Пустое место на полке. Карточка изъята кем-то.
— Кем изъята? — голос Анны дрогнул. — Как изъята? Это же архив, сюда без приказа нельзя просто так заходить и брать документы.
— Да не кричите вы так, — поморщилась архивариус. — Говорю же, нет её. В журнале выдачи должно быть записано, давайте посмотрим.
Она открыла толстый амбарный журнал.
— Вот, месяц назад, 15 сентября, изъято для проверки, подпись какая-то неразборчивая, загогулина сплошная. Вроде как администрация распорядилась. Может, Татьяна Ильинична или зам по лечебной части? Сказали, что проверка от страховой компании, подняли все случаи смерти молодых пациентов.
— А что вам этот Логинов сдался? Год уже прошёл, зачем копаться в старом? — спросила она, глядя на Анну с любопытством.
— Мне нужно уточнить диагноз для научной статьи, которую я пишу, — соврала Анна, чувствуя, как холод пробирается под медицинский халат.
— Ну, ищите тогда у начальства, у меня папки точно нет.
Анна вышла из архива на ватных ногах. Папки нет. Изъята месяц назад. Ровно в то время, когда Володя вдруг получил прибавку к зарплате, купил новую машину и стал часто уезжать в командировки. …всё это началось ровно с той секунды, когда она разглядела на фото лицо человека, которого уже год считала мёртвым. Сердце ухнуло куда-то вниз, в желудок, и дальше уже не отпускало.
— Анна! — негромкий окрик заставил её вздрогнуть.
По коридору, стуча каблуками, шла старшая медсестра.
— Тебя Татьяна Ильинична вызывает срочно в кабинет. Злющая, как чёрт, говорит, жалоба на тебя пришла.
— Какая жалоба? — непонимающе моргнула Анна.
— Серьёзно? Давай, иди быстрее, не заставляй её ждать.
Заведующая отделением сидела в своём кабинете, который напоминал скорее кабинет директора — с кожаными креслами, дорогими картинами на стенах, подарками от благодарных пациентов и массивным столом. Сама она была женщиной грузной, с хитрыми маленькими глазками, который редко достигала глаз.
— Присаживайся, — указала она на стул, не поднимая глаз от бумаг. — Чаю хочешь или кофе?
— Нет, спасибо. Что случилось? — спросила Анна, садясь на край стула.
Татьяна Ильинична вздохнула, сняла очки и посмотрела на неё с притворной скорбью.
— Ох, Аня, я тебя всегда ценила как специалиста — перспективный врач, руки у тебя золотые, пациенты тебя любят. Но, видимо, личные проблемы начали сказываться на работе, и это уже заметно.
— Вы о чём? — переспросила Анна, не понимая, к чему она клонит.
— О жалобе, конечно. Вот, почитай.
Она толкнула по столу лист бумаги.
— Пациент Скворцов утверждает, что ты вчера на приёме выписала ему препарат, на который у него в карте отмечена сильнейшая аллергия. У человека развёлся отёк Квинке, еле откачали в скорой. Родственники грозятся подать в прокуратуру.
Продолжение :