Всё началось с того, что в нашем стерильно-белом коридоре, дизайн которого я согласовывала три месяца с лучшим архитектурным бюро города, появились три клетчатые сумки. Знаете, такие, с которыми в девяностые ездили челноки в Турцию. Эти сумки пахли плацкартным вагоном, деревней и чем-то неумолимо сытным.
— Мама, ну зачем столько всего? — обреченно простонал мой муж Олег, затаскивая этот багаж в квартиру. — У нас же магазин в доме. Круглосуточный.
— Ой, скажешь тоже, магазин! — Галина Степановна, моя свекровь, возникла в дверном проеме как памятник советской основательности. На ней была дубленка, которая помнила еще Горбачева. — В твоем магазине картошка — как мыло. А тут своё. С огорода. Я еще сальца привезла, огурчиков соленых, капустки квашеной. Праздник же, сынок. Покушать надо по-человечески.
Я стояла, прислонившись к идеально ровной стене, выкрашенной в оттенок «утренний туман», и чувствовала, как внутри закипает раздражение. Нет, я любила Галину Степановну. Издалека. Но здесь, в моем пространстве хай-тека, она смотрелась так же органично, как трактор в оперном театре.
— Галина Степановна, здравствуйте, — я натянула на лицо самую вежливую из своих улыбок. — Мы же договаривались, что я всё организую сама. У нас в этом году концептуальный Новый год. Морская тематика.
Свекровь посмотрела на меня с жалостью, с какой смотрят на душевнобольных.
— Мариночка, деточка, какая морская тематика? Зима на дворе, минус двадцать! Мужику мясо нужно, чтоб согреться, а не трава твоя морская.
Война началась на следующее утро, 31 декабря.
Я проснулась от тяжелого, плотного, вездесущего духа вареной свеклы и чего-то мясного. Зайдя на кухню, я застыла в ужасе. Моя драгоценная индукционная плита была заставлена огромными эмалированными кастрюлями. В одной булькало нечто серое — будущий холодец.
— Доброе утро, соня! — бодро крикнула свекровь, энергично нарезая лук. — Холодец варится. Свеклу вот на шубу поставила. Оливьешку сейчас накрошу. Тазик.
— Тазик? — переспросила я, чувствуя, как дергается левый глаз. — Какой тазик? У нас сегодня доставка. Я заказала устрицы, плато с морепродуктами, фуа-гра и тарталетки с черной икрой. Нам не нужна «шуба»!
— Мариша, ты меня, конечно, извини, но ты с жиру бесишься. Устрицы эти — сопли одни, прости господи. А у нас Новый год. Люди ждать будут нормальной еды.
Весь день прошел в партизанской войне за территорию. К десяти вечера стол был накрыт. Это было зрелище не для слабонервных. С одной стороны, на дизайнерских тарелках, лежали деликатесы: прозрачные ломтики хамона, устрицы на льду. С другой стороны, как баррикада, возвышались горы оливье и дрожал мутный холодец.
Мы сели за стол. Олег сидел между нами, как сапер, который не знает, какой провод перерезать — красный или синий.
— Мариночка, ну что ты ковыряешься, положи себе салатика, — елейным голосом предложила свекровь. — Майонез домашний, яички деревенские.
— Я не ем майонез, Галина Степановна. Это холестерин.
— Ой, да какие калории в праздник! Вон, кожа да кости. Игорёк, на, мать тебе положит холодца. С горчичкой.
Олег бросил на меня испуганный взгляд, но тарелку подставил. Предатель.
— Вкусно, мам, — пробормотал он.
— Конечно, вкусно! Это еда. А не вот это… — она ткнула вилкой в сторону фуа-гра. — Паштет какой-то размазанный. Как будто кто-то уже пожевал и выплюнул.
Я звонко положила вилку на тарелку.
— Галина Степановна, это утиная печень, приготовленная по французской технологии. Вы можете хотя бы один вечер не оскорблять мои старания?
— А ты можешь хотя бы один вечер не строить из себя аристократку? — жестко ответила она. — Мы простые люди, Марина. Твой муж вырос на этом холодце. А ты устроила тут… выставку. Красиво, да. Но души нет. Холодно у вас. Как в музее.
— Потому что я хочу жить красиво! — выкрикнула я. — Я работаю как лошадь, чтобы уйти от этого «совка», от этих тазиков с майонезом, от вечного запаха вареной капусты! Я хочу двигаться вперед, а вы тянете нас назад, в деревню!
— Ах, в деревню?! — лицо Галины Степановны пошло красными пятнами. — Да если б не эта деревня, выучили бы мы Олега твоего в институте? Ты корни свои забыла, девочка. Стыдишься нас. Мать тебе «совок», еда тебе «отрава».
Олег молча вышел из-за стола и направился в ванную. Хлопнула дверь. Щеколда повернулась.
До курантов пять минут, муж в ванной, свекровь меня ненавидит. С Новым годом, блин!
Час прошел в гробовой тишине. Я пила теплое шардоне, Галина Степановна ковыряла вилкой скатерть.
В час ночи в дверь позвонили.
— Господи… — прошептала я. — Мишель и Паоло. Друзья мои. Партнеры по бизнесу. Француз и итальянец. Я их приглашала месяц назад… И забыла! Со всей этой суетой, с вашим холодцом…
Звонок повторился.
— Не открывай, — зашипела я. — Я заплаканная, тушь потекла, муж в ванной, на столе бардак. Какой прием?
— Ты что, с ума сошла? — Галина Степановна вдруг оживилась. — Люди пришли! Гости! Нельзя не открыть. Это позор!
Она вскочила, поправила бусы и решительно распахнула дверь. На пороге стояли двое мужчин с пакетами, румяные от мороза.
— Happy New Year! — заорали они хором.
— Здрасьте, здрасьте, проходите! — Галина Степановна распахнула объятия. — Заходите, касатики! Замерзли, поди? Ох, какие худенькие!
Через пять минут они уже сидели за столом. Олег, услышав иностранную речь, наконец-то выполз из убежища.
Иностранцы с любопытством разглядывали стол.
— Wow, oysters! — вежливо кивнул Мишель на мои засохшие устрицы. — Nice. But what is this? — он указал на «шубу». — Looks like… cake? Purple cake?
Галина Степановна не понимала ни слова, но интонацию уловила мгновенно.
— Ешь, давай! — скомандовала она, накладывая ему огромную порцию селедки под шубой. — Это «шуба». Ррыба. Фиш. Андер пальто. Понимаешь?
Мишель неуверенно поднес вилку ко рту. Я зажмурилась. Сейчас он выплюнет эту майонезную бомбу.
Француз прожевал. Его глаза расширились.
— Incroyable! — выдохнул он. — It’s… salty, sweet, texture… Amazing balance! Marina, this is genius!
— Понравилось? — просияла свекровь. — А то! А теперь вот это пробуй. Холодец. Мит желе. С горчичкой!
Она щедро намазала кусок холодца ядерной русской горчицей и сунула итальянцу под нос. Паоло храбро отправил кусок в рот. Через секунду его лицо стало пунцовым, из глаз брызнули слезы.
— Воды! — пискнул он.
— Какая вода! Настойка! — Галина Степановна мгновенно извлекла из-под стола запотевшую бутылку своей фирменной кедровки. — Лекарство от мороза! Давай, сынок, выдохни и пей!
Паоло выпил залпом. Крякнул. И вдруг расплылся в счастливой улыбке.
— Mamma mia! Powerful! I feel… strong! Like bear!
Дальше началось что-то невообразимое. Мои утонченные европейские друзья, привыкшие к мишленовским ресторанам, уничтожали оливье и холодец с такой скоростью, словно голодали неделю. Они макали хлеб в сок от салата и пытались выговорить слово «kholodets».
— Real Russia! — кричал Мишель. — No tourist fake! This is soul!
Я сидела, оглушенная. Мои устрицы сиротливо тухли в углу. Никто к ним даже не притронулся. Зато тазик с оливье пустел на глазах.
Галина Степановна цвела. Она была королевой этого бала. В какой-то момент она поймала мой взгляд. Я ждала торжества, но в её глазах было только тепло.
— Маришка, — она подмигнула мне. — А французу-то твоему грибочки понравились. Я тебе банку с собой дам. Рецепт напишу. Пусть жену свою научит.
И вдруг я поняла. Вся моя погоня за стилем, за картинкой — всё это была шелуха. А настоящий праздник — это когда люди, которые не понимают языка друг друга, сидят за одним столом и смеются.
— Галина Степановна, — тихо сказала я. — Простите меня.
— Ой, да ладно тебе. Наложите мне шубы, — попросила я.
Свекровь улыбнулась.
— Держи, моя хорошая. Самый вкусный кусочек.
Я попробовала. Соленая селедка, сладкая свекла. Вкус детства. Это было божественно.
Гости разошлись только в пять утра. Мишель и Паоло ушли, унося с собой по банке соленых огурцов и рецепт щей, записанный на салфетке.
Утром, точнее, уже днем, мы сидели на кухне.
— Так, — сказала я, открывая холодильник. — У нас осталась еще коробка устриц, я их даже не доставала вчера. Выбрасывать жалко.
— И что с ними делать? — подозрительно спросила свекровь.
— Завтракать, Галина Степановна. Будем расширять ваши гастрономические горизонты. Вы же накормили французов холодцом? Теперь ваша очередь.
Свекровь тяжело вздохнула, но пододвинула тарелку.
— Ну, давай свои сопли. Лимоном хоть побрызгай.
Она зажмурилась и проглотила устрицу. Почмокала губами.
— Ну… Если с хлебушком черным… И настоечкой запить… То ничего. Жить можно. Но селедка всё равно лучше!
Мы рассмеялись. Я смотрела на неё и думала, что, пожалуй, в следующем году мы не будем заказывать кейтеринг. Мы налепим пельменей. Вместе.
Юлия Вернер ©