Ольга давно привыкла к тому, что ее собственное тело принадлежит ей лишь в последнюю очередь. Сначала оно принадлежало ипотечной квартире, которую нужно было вылизывать до блеска, потом — отчетным таблицам на работе, и, конечно, семье, чьи аппетиты росли пропорционально ее усталости.
Но сегодня тело взбунтовалось. Оно горело, плавилось и требовало пощады, выкручивая суставы невидимыми щипцами. Внутри черепной коробки кто-то методично бил молотом по наковальне, превращая мысли в вязкий кисель. Ольга стояла у окна, чувствуя, как по позвоночнику стекает капля ледяного пота, а за спиной уже раздавался знакомый, лязгающий голос, не терпящий возражений.
— Семья важнее чувств, — учила свекровь, поправляя идеально накрахмаленную салфетку на столе. — Мы в свое время и не такое терпели. И зубы сжимали, и спину гнули. Зато дом — полная чаша. А ты, Оля, все о душе какой-то рассуждаешь. Душа — она в чистых кастрюлях живет, запомни.
Ольга слушала это, прислонившись лбом к холодному оконному стеклу. В голове гудело так, будто там поселился рой разъяренных шершней. Кости ломило, а каждый вдох отдавался в легких колючим скрежетом. Температура медленно, но верно ползла к сорока.
— Мам, ну чего ты начинаешь, — донесся из гостиной голос Вячеслава. — Оля, ты скоро там? Мы с пацанами решили сегодня футбол посмотреть, сообрази чего-нибудь пожевать. Гренки там, крылышки... Ну, как ты умеешь.
Ольга закрыла глаза. Перед веками поплыли красные круги. Она хотела сказать, что у нее нет сил даже поставить чайник. Хотела крикнуть, что ей страшно от этой пульсирующей боли в затылке. Но вместо этого она на автомате открыла холодильник.
Руки дрожали. Нож казался весом в пуд.
— Оля! — гаркнула из коридора Антонина Петровна, надевая пальто. — Я ухожу. И не забудь Славику рубашку на завтра отгладить, у него совещание. А то ходит как обсос, прости господи. Жена в доме, а порядка нет.
Дверь хлопнула. Ольга опустилась на табурет, чувствуя, как по спине катится ледяной пот. В гостиной гремел телевизор. Вячеслав смеялся, обсуждая что-то по телефону.
— Оль, ну долго еще? — Славик заглянул на кухню, румяный, довольный жизнью.
Он замер, глядя на жену. Ольга сидела неподвижно, глядя в одну точку. Лицо ее приобрело сероватый оттенок, а губы пересохли до трещин.
— Ты чего? — нахмурился он. — Заболела, что ли?
— Слава... у меня тридцать девять и семь, — прошелестела она. — Я не могу стоять. Вызови скорую, пожалуйста.
Вячеслав почесал затылок. В его глазах не было ужаса. Только легкое, едва заметное раздражение. Ну вот, опять. Вечер испорчен.
— Ну какая скорая, Оль? Перебрала с нагрузкой, бывает. Выпей таблетку и полежи. А поесть я и сам могу... в смысле, ты просто скажи, где крылышки лежат, я их в микроволновку закину.
— Слава, мне плохо, — она попыталась встать, но ноги подогнулись.
Ольга схватилась за край стола, смахнув на пол тарелку. Керамика разлетелась с противным звоном. На шум прибежал сын-подросток.
— Мам, ты чего посуду бьешь? — буркнул Димка. — Кстати, мне на завтра на шторы в школу сдать надо. И кроссовки помыть, они в прихожей стоят.
Ольга смотрела на них — на двух самых близких людей — и вдруг отчетливо поняла: если она сейчас упадет и больше не поднимется, они сначала спросят, где лежат их вещи, и только потом заметят, что она не дышит.
— Я сейчас... — прохрипела она, чувствуя, как сознание начинает уплывать. — Я сейчас все сделаю...
Она доползла до спальни, рухнула на кровать прямо в одежде. Сквозь полузабытье она слышала, как на кухне ворчит муж, выгребая что-то из кастрюль. Как сын хлопает дверью холодильника.
А через час в комнату зашла Антонина Петровна. Она вернулась, видимо, что-то забыв.
— Лежишь? — свекровь встала в дверях, поджав губы. — Славик там сам себе пельмени варит. Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Мужчина пришел с работы, а жена в лежку. Я в твое время с температурой огород полола, когда дед твой слег. И ничего, не развалилась. Женская доля такая — терпеть. Вставай, Оля. Нечего распускаться. Семья — это жертва.
Ольга открыла глаза. Жар выжигал все внутри, но в этот момент какая-то ледяная игла прошила ее мозг.
— Вон, — тихо сказала она.
— Что?! — Антонина Петровна даже поперхнулась.
— Пошли вон из моей комнаты. Все.
***
Слова свекрови про «женскую долю» еще вибрировали в воздухе, когда Ольга снова провалилась в тяжелый, липкий сон. Ей казалось, что она тонет в теплом киселе, а сверху кто-то настойчиво прижимает ее голову ко дну. Проснулась она от резкого звука — на кухне что-то упало и со звоном покатилось по плитке.
Голоса доносились отчетливо. В ночной тишине панельного дома звукоизоляция всегда была фикцией, а сейчас, когда Ольга замерла, боясь даже вздохнуть, каждое слово впивалось в уши раскаленной иглой.
— Да тише ты, мам, разбудишь, — недовольно буркнул Вячеслав. Судя по звукам, он открывал очередную бутылку пива.
— Не разбужу, — отрезала Антонина Петровна. В ее голосе не было и тени ночного сочувствия. — Твоя Ольга — великая актриса. Ты посмотри на нее: «скорую» ей подавай! Знаю я эти штучки. Завтра же суббота, надо к моей сестре ехать, обои клеить. Вот она и выдумала горячку, чтобы на диване проваляться.
— Думаешь? — в голосе мужа послышалось сомнение, которое тут же сменилось привычной ленью. — Хотя... она всегда так. Как что делать надо — то голова болит, то спину прихватило.
— Конечно! — свекровь прибавила громкости, и Ольга физически почувствовала, как та победно стукнула ладонью по столу. — Избаловал ты ее, Славик. Она же на твоей шее сидит и ножки свесила. Ты ей карточку-то прикрой на время. Пусть почует, как оно — без твоей заботы. Пару дней на пустых макаронах посидит, сразу и температура спадет, и прыть появится. Семья — это когда все пашут, а не когда одна «барыня» в спальне нежится.
— Ладно, мам, разберемся. Завтра просто подниму ее пораньше, да и все. Не сахарная, не растает.
Ольга слушала это, и внутри нее что-то окончательно, с сухим хрустом, переломилось. Жар никуда не делся, но на смену слабости пришла злая, кристальная ясность. Она вдруг поняла: эти люди — не ее семья. Это конвоиры. Паразиты, которые привыкли пить ее кровь, аккуратно сервируя ее под «семейные ценности».
Она медленно поднялась. Голова кружилась, но ярость работала лучше любого антибиотика. Тихими, кошачьими движениями Ольга вытащила из-под кровати старую спортивную сумку. Руки действовали сами. Паспорт, полис, кошелек... Несколько смен белья, теплый свитер. Она не брала ничего лишнего, ничего из того, что было куплено на «общие» деньги.
В коридоре висела густая тишина — муж с матерью, видимо, переместились в гостиную к телевизору. Ольга натянула джинсы и куртку. Ее трясло, зубы выбивали дробь, но она закусила губу до крови, лишь бы не издать ни звука.
Она вышла из квартиры, не оборачиваясь. Замки щелкнули почти неслышно.
На улице бил в лицо ледяной ночной ветер. Ольга прислонилась к холодной стене подъезда и дрожащими пальцами вызвала такси.
— Девушка, вам плохо? — спросил водитель через десять минут, глядя на ее мертвенно-бледное лицо в зеркало заднего вида.
— Мне... — Ольга на мгновение запнулась, чувствуя, как по щеке катится одинокая, горячая слеза. — Мне впервые за десять лет очень хорошо. Пожалуйста, по адресу...
Она назвала адрес старой подруги, с которой Вячеслав запрещал общаться, называя ее «разведенкой с дурным влиянием». Светка всегда говорила: «Оль, прибегай, если совсем прижмет».
Когда машина тронулась, Ольга выключила телефон. Она знала, что завтра утром в квартире начнется ад. Вячеслав не найдет завтрак, Антонина Петровна не найдет свою «актрису», а сын не найдет чистые кроссовки. Но это была уже не ее война.
Прошло восемь месяцев. Зима в тот год выдалась лютая, серая, с колючими ветрами, которые пробирали до самых костей. Ольга стояла у окна своей новой, маленькой, но абсолютно «своей» квартиры и смотрела, как во дворе кружится снежная пыль. В комнате пахло корицей и хорошим кофе — запахами, которые Антонина Петровна всегда называла «деньгами на ветер».
Ольга изменилась. Исчезла та вечная серость из-под глаз, плечи расправились, а в движениях появилась спокойная, уверенная неспешность. Она больше не бежала. Она просто жила.
Звонок в дверь раздался внезапно. Короткий, робкий, совсем не похожий на те властные трели, которыми обычно извещала о себе бывшая свекровь. Ольга помедлила, накинула на плечи ярко-красный кардиган — подарок самой себе на «день освобождения» — и открыла.
На пороге стояла старуха. Ольга не сразу узнала в этой сгорбленной женщине в засаленном пуховике ту самую стальную Антонину Петровну. Лицо свекрови осунулось, глаза покраснели от холода и, кажется, от недавних слез.
— Оля... — прохрипела она, прижимая к груди потертую сумку. — Оленька, пустишь?
Ольга молча отступила, пропуская ее в прихожую. В квартире было тепло, тихо и очень уютно. Свекровь озиралась по сторонам так, будто попала в музей.
— Слава-то... — Антонина Петровна всхлипнула, присаживаясь на край пуфика. — Слава-то бабу в дом привел через месяц после твоего ухода. Ритку. С завода она, из малярного цеха. Я думала — помощница будет, а она... Оля, она меня в мою же комнату не пускает! Говорит, я там воздух порчу. Слава молчит, в пол смотрит, слова ей поперек сказать боится. А вчера... вчера она чемодан мой за дверь выставила. Сказала: «Иди, мамаша, в дом престарелых, или куда хочешь, у нас тут своя семья теперь».
Ольга слушала, прислонившись к косяку. Внутри не шевельнулось ни капли жалости. Только странное, отстраненное любопытство, как при просмотре старого, неинтересного кино.
— Она Славику еду из кулинарии покупает, — продолжала причитать старуха, размазывая слезы по щекам. — Рубашки он сам гладит, представляешь? Димка к отцу перестал заходить, говорит — там мачеха орет постоянно. Оля, ты же добрая... Ты же всегда говорила, что семья — это главное. Поговори с ним, а? Или, может, я у тебя поживу недельку, пока они там не перебесятся? Ты же не бросишь мать своего мужа на улице?
Ольга медленно подошла к кухонному столу, налила в чашку горячий чай и поставила перед Антониной Петровной. Та схватилась за нее дрожащими руками, жадно прихлебывая.
— Помните, Антонина Петровна, что вы мне говорили тогда? — голос Ольги звучал ровно, почти ласково. — Температура сорок, а вы мне — про огород и про то, что семья — это жертва.
Свекровь замерла, не донеся чашку до рта.
— Вы учили меня, что чувства женщины ничего не стоят. Что нужно терпеть, сжимать зубы и служить. Что ж, ваша ученица оказалась способной. Я выучила урок.
Ольга подошла к вешалке и сняла пуховик гостьи.
— Семья — это действительно жертва, — продолжала она, открывая входную дверь. — И сейчас ваша очередь принести эту жертву ради счастья вашего сына. Он ведь счастлив с Риткой? Она молодая, крепкая, не «актриса». А то, что вам места в этом доме нет... ну так женская доля такая — терпеть.
— Оля, ты что же... на мороз меня? — ахнула старуха, поднимаясь с пуфика.
— Нет, зачем на мороз? На вокзале тепло. Или к сестре съездите, обои ей поклеите, как собирались. Помните? Семья важнее чувств.
Ольга мягко, но решительно взяла Антонину Петровну под локоть и вывела на лестничную клетку.
— Вы сами построили этот мир, — тихо сказала Ольга. — Теперь попробуйте в нем выжить.
Дверь закрылась с легким, почти музыкальным щелчком. Ольга вернулась на кухню, взяла свою чашку и сделала глоток. Кофе уже немного остыл, но он все еще был самым вкусным в ее жизни.
P.S. Полные версии историй, не прошедшие внутренние фильтры этой платформы, теперь доступны [в закрытом архиве].