Не родись красивой 49
Кондрат остановился, опёрся рукой о забор, закрыл глаза. Голова шла кругом. Мысли сталкивались, путались, давили. После всего пережитого — после разговора с Николаем, после догадки о женитьбе брата, после этих списков врагов, покой покинул его окончательно.
Ночью он плохо спал.
Днём не находил себе места.
В груди жила тяжесть, от которой нельзя было избавиться ни работой, ни разговором.
Кондрат чувствовал: внутри него идёт борьба — не шумная, не явная, а глухая, вязкая, изматывающая.
И он всё чаще ловил себя на том, что старается не думать — просто принимать. Потому что думать становилось опасно.
Так надо.
Так велит партия.
Так требует время.
Он повторял это, как заклинание, стараясь заглушить то, что поднималось из глубины — память, жалость, человеческая привязанность.
Но покой не возвращался.
Кондрат ходил сам не свой. Лицо его осунулось, взгляд стал тяжёлым, отстранённым, будто он всё время смотрел куда-то внутрь себя. Евдокия и Фрол это видели, но ни о чём не спрашивали, в душу не лезли.
Им очень хотелось узнать, как там в городе Коля с Ольгой: устроились ли, не маются ли, живы ли, здоровы.
Евдокия не выдержала.
— Как там Николай? — спросила она тихо, будто между делом, не поднимая глаз от работы.
Кондрат на мгновение замер. Сердце дёрнулось, но лицо осталось непроницаемым.
— Не знаю, — ответил он после короткой паузы. — Я в город по делам ездил.
Он не сказал, что видел брата.
Не сказал — ни о разговоре, ни о словах, ни о той боли, что до сих пор жгла внутри.
Евдокия тяжело вздохнула, внимательно посмотрела на сына — долгим, материнским взглядом, в котором было и недоверие, и жалость, и понимание. Но расспрашивать не стала. Только покачала головой.
Дела тем временем не ждали.
Работа наваливалась одна за другой, будто сама жизнь нарочно не давала Кондрату передышки.
А тут случилась ещё одна неприятность: мост через небольшую речушку, что связывала сенокосные поля с деревней, провалился. Мост был старый, давно просевший. Видно, не выдержал.
Степан Михайлович, не откладывая, объявил:
— Большинство мужиков завтра идёт мост ставить. Без него сено не переправим.
Речушка была неширокая, в этом месте больше напоминала ручей — переплюнуть можно. Потому надеялись управиться за день: поставить опоры, настлать брёвна, подлатать, чтобы возы с сеном могли пройти.
Утром у конторы собрались мужики. Кто с топорами, кто с лопатами, кто с пилами.
Был среди них и Федька Ильин.
Кондрат увидел его сразу. Федька стоял чуть в стороне, опершись на топор, худой, жилистый, загорелый до черноты. Лицо спокойное, сосредоточенное. Он перекинулся с кем-то парой слов, усмехнулся, но, заметив Кондрата, на мгновение задержал на нём взгляд.
В этом взгляде не было ни страха, ни вражды.
Только обычное, человеческое узнавание.
И Кондрат вдруг почувствовал, как внутри у него что-то сжалось.
Слово «враг» снова всплыло в памяти — тяжёлое, неуместное, чужое.
В лесу Федька оказался вместе с Кондратом, рубили деревья для настила. Одни мужики пилили брёвна, другие обрубали сучья. Работа шла мерно, с натугой. Лес стоял густой, тёплый, пах смолой и свежей стружкой.
— Как дела, Кондрат? — спросил Федька, когда они оказались совсем рядом, по одну сторону поваленного ствола.
— Да ничего… идут потихоньку, — ответил Кондрат, не поднимая глаз.
— Я слышал, что у вас Коля в город подался.
— Да, подался, — коротко отозвался Кондрат.
— И как там оно, в городе-то? — не унимался Фёдор.
Кондрат невольно поморщился. Город, брат, Ольга — всё это кольнуло разом, но он заставил себя говорить ровно:
— Да ничего. Работает на кирпичном заводе.
— Назад в деревню-то не собирается?
— Да вроде нет.
Они замолчали.
Работали молча, только глухие стуки топоров перекликались друг с другом. Кондрат время от времени косился на Федьку, уговаривал себя в мыслях: враг, враг. Но сердце упрямо сопротивлялось.
Ничем Федька не отличался от других парней. И от него самого — тоже. Работал честно, без ленцы, без пустых разговоров.
— Не знаешь, на мельнице по осени очередь будет на обмолот или как? — вдруг спросил Фёдор, будто продолжая разговор, прерванный лишь на минуту.
— Так… наверное, — сказал Кондрат.— А что ты так рано об этом беспокоишься? — спросил он скорее по привычке, чем из интереса.
Фёдор вздохнул, провёл тыльной стороной ладони по лбу.
— Да мука у нас заканчивается. На лето, не знаю, хватит или нет. Вот и думаем — как бы вперёд хоть сколько зерна смолоть.
Кондрат кивнул. Слова эти были до боли понятны — такие же разговоры шли почти в каждом доме.
— Ну ты это… не переживай, — задумчиво сказал Фёдор. — Там, если что, подойдёшь к дядьке Никите. Ведро-то он тебе перемелет.
Он сказал это вслух просто, по-дружески, как говорили всегда — без расчёта, без задней мысли.
А про себя подумал совсем другое: не нужна будет тебе мельница… другая судьба тебя ждёт.
В ту же секунду Кондрат вздрогнул — будто холод коснулся спины. Он крепче сжал топор, ударил по сучку с такой силой, что щепа разлетелась в стороны.
Сердце билось глухо и неровно.
Он вдруг остро почувствовал: между ним и этим человеком, с которым он только что говорил о муке и мельнице, уже стоит невидимая стена. Ещё тонкая, ещё не возведённая до конца — но она есть.
И от этого ощущения стало по-настоящему страшно.
— Фёдор… — Кондрат сам удивился тому, как тихо прозвучал его голос. — Ты вечером, как стемнеет, приди к роднику. Сказать мне тебе кое-что надо.
Слова сорвались сами, будто кто-то другой сказал их за него.
Федька нахмурился, перестал работать, посмотрел на Кондрата пристально, изучающе.
— А сейчас? — спросил он прямо. — Сейчас говори.
Кондрат невольно оглянулся. Вокруг кипела работа: мужики пилили, таскали брёвна, перекликались. Никто ни на кого особенно не смотрел, каждый был занят своим делом. Но Кондрат слишком хорошо знал: именно в такой суете и рождаются слухи, именно тут появляются лишние уши.
— Нет, Федька, — тихо, почти шёпотом ответил он. Как темнеть начнёт, так и приди.
Фёдор хотел ещё что-то сказать, но Кондрат уже отвернулся. Отошёл к соседнему сваленного дереву, где обрубал ветки дядя Коля, и принялся работать с таким усердием, будто хотел выбить из себя все ненужные мысли.
Топор поднимался и падал, ветки летели в стороны, а в голове у Кондрата тем временем шла своя, куда более тяжёлая работа.
Всё оставшееся время он сомневался.
Он был защитником новой власти. Верил в неё. Верил в порядок, который она несёт, в справедливость, в будущее, где не будет ни господ, ни кулаков, ни униженных. Всё, что делала власть, находило у него отклик, казалось логичным, нужным, неизбежным.
Но то, что врагом вдруг оказался Федька, его недавний лучший друг, человек, с которым делили детство, работу, хлеб,, с этим Кондрат согласиться не мог. И считал, что товарищи наверху ошиблись. В таком большом деле без ошибок не обойтись.
Когда стемнело и деревня стала затихать, Кондрат отправился к роднику.
Вышел за огород. В поле никого не было. Воздух был сыроватый, пах травой и водой.
Кондрат спустился под гору, Фёдор уже ждал. Сидел на камне у родника. Увидев Кондрата, сразу поднялся.
— Что случилось, Кондрат? — спросил он взволнованно, слишком быстро, будто давно ждал и успел перебрать в голове худшее.
— Фёдор… тут такое дело… — Кондрат замешкался. Слова застряли в горле. Он снова, уже в который раз за день, подумал, что можно ничего не говорить.
— Вы… как единоличники… признаны кулаками. И врагами. И вас… не нынче-завтра могут забрать.
Слова прозвучали, вызвав у Федора недоумение.
— Как это?.. — парень даже отступил на шаг. — Какие же мы враги?..
В голосе его было не столько возмущения, сколько детской растерянности.
— Я с тобой это обсуждать не буду, — поспешно, почти резко сказал Кондрат. — И вообще… я не должен был тебе этого говорить.
Он перевёл дыхание.
— Но ты мне всегда был другом. Потому поступай, как знаешь. Только… никому. Ни слова.
Фёдор стоял неподвижно. Лицо его в полумраке казалось серым, постаревшим. Он молчал, будто слова просто не доходили до сознания.
— Ну… ладно, — глухо сказал Кондрат. — Я пошёл.
Он развернулся, сделал шаг вверх по тропинке.
— Спасибо тебе… — донёсся сзади хриплый, сорванный голос.
Кондрат на мгновение оглянулся.
Фёдор сделал шаг, словно хотел подойти ближе, но остановился, так и не решившись. Он стоял у родника — один, потерянный, оглушенный новостью, и эта картина вдруг больно ударила Кондрата в грудь.
Он резко отвернулся и пошёл быстрее.
С каждым шагом в нём росло тяжёлое, липкое чувство. Кондрат уже жалел, что сказал всё это Федьке. Понимал: тот обязательно расскажет отцу. А там — слухи, разговоры, паника. И станет понятно: кто-то предупредил. Что кто-то пожалел «врагов народа».
И этот кто-то, я,, ясно осознал Кондрат.
От этой мысли по спине пробежал холодок, будто кто-то провёл ледяной рукой. Он представил, как Степан Михайлович смотрит на него пристально и молча. Как Семён Петрович хмурит брови. Как слово «ненадёжный» медленно, но верно прилипает к его имени.
Кондрат упрямо мотнул головой, словно хотел стряхнуть эти мысли, и прибавил шагу.
Поздно, — сказал он себе.
Что сделал — то сделал.
В 12-00 будет рассказ "Неожиданный сын", в 14-30 - продолжение о Чайковском.