Дым от мангала стелился по траве, точно призрак нашей молодости. Мы стояли вокруг, такие же, как сорок лет назад, и совершенно другие. Петя помешивал угли, хмурясь.
"А зачем?" — его вечное теперь "зачем" висело над всем этим сборищем незримым вопросом.
Зачем мы здесь? Раньше всё было просто. Брось клич в общаге училища на Звездной — через полчаса уже сидели на кухне с дешёвым портвейном и говорили до хрипа о космосе, о будущем, о смысле жизни. Бросали всё: недописанные курсовые, свидания, сон. Просто потому что "все собрались". Теперь, чтобы свести в одном месте шесть человек, потребовался целый месяц переписки в чате, два переноса даты и стратегическое расположение — база отдыха "Драгунский ручей" возле Петиной дачи. Чтобы Пете, вечному скептику, было недалеко.
"Зато природа", — сказал он, уговаривая сам себя. И мы согласились. Потому что иначе не увидеться вовсе.
Вова Чирков, вечный наш агроном, притащил две огромные сумки. Не пиво, не закуску — заготовки. Солёные огурцы в трёхлитровых банках, маринованные помидоры, лечо собственного производства.
"С огорода, — бубнил он, расставляя банки на столе. — Экологически чисто. Вы же в городе одну химию жрёте".
Мы смеялись, хлопали его по плечу. Но где-то внутри ёкало: когда-то он приносил гитару с оторванной струной и сборник аккордов Высоцкого. Теперь — банки с огурцами. Прагматичнее. Или просто устали?
Андрей Сафонов, наш "буржуй", подъехал на служебном авто с водителем. Из багажника он извлёк не палатку, как в старые времена, а картонную коробку. В ней — несколько бутылок водки из "Duty Free".
"Чтобы не отравиться, — пошутил он, но шутка была плоская, вымученная. — В деревне-то самогон гонят".
Он стал старше, дороже, дальше. Его шутки теперь были про налоги и работу.
А Вова Фёдоров... Вова приехал со мной последним с каким-то детским восторгом на лице. Он тащил из машины треногу и фотоаппарат.
"Ребят, я тут идею придумал! — кричал он, спотыкаясь о корень. — Снимок! Мы все — счастливые, смотрим на далёкие звёзды и тянем к ним руки! Как в училище 37 лет назад, помните? "
Мы помнили. Тогда мы лежали на протекающем рубероиде, курили "Беломор" и мечтали. Звёзды были близко-близко, казалось, протяни руку — и зацепишь Млечный Путь.
"А зачем?" — донёсся голос Пети из-за угла.
Вова замялся. "Для... для памяти. Чтобы было".
Петя что-то пробормотал про "клише" и пошёл за шампурами.
Но вечер, как это всегда бывает, взял своё. Дым шашлыка, первый тост "за встречу", тёплый майский воздух. Андрей достал гитару — ту самую, училищную, с потертым грифом. И зазвучали "Изгиб гитары жёлтой" и "Колокола". Голоса у всех сели, память подводила, но сердце щемило сладко и горько.
Мы напились. Не как в двадцать — безудержно и весело, а как в сорок — основательно, с чувством долга перед потраченными силами и временем. Говорили о детях, о родителях, которые начали болеть, о работе, которая не радует. Словно выгружали из себя тяжёлый, ненужный груз, чтобы на миг почувствовать лёгкость.
Саша Ивакин, всегда отличавшийся неожиданными поступками, вломился в эту степенную пирушку с диким предложением.
"А давайте позвоним в Минск! Вадику и Валере ! Прямо сейчас!"
Все замерли. Вадик и Валера — наши белорусские друзья , с которым учились сорок лет назад .Не виделись лет двадцать.
"Они спят! — вздохнул практичный Петя.
— Проснутся! — загорелся Сашка. — Пусть услышат нас! Пусть знают, что мы их помним!"
И вот, в час ночи, под хриплый хор наших голосов, под гитару, мы кричали в телефон:
" Вадик! Валера-а-а! Вы там как?!"
И из динамика, сквозь помехи, доносился сонный, хриплый, бесконечно родной голос:
"Да вы что, очумели там, что ли?! Который час!... Братцы... Вы где?..."
Мы передавали трубку, говорили все по очереди, смеялись, перебивали друг друга. И в этот момент не было ни возраста, ни проблем, ни прагматизма. Была просто связь. Хрупкая, как звонок через границу, но живая.
А потом Вова Фёдоров всех нас построил на у коттеджа. "Для снимка! Для звёзд!"
Мы встали, плечом к плечу. Запрокинули головы. Над нами действительно было чёрное бархатное небо, усыпанное алмазной крошкой.
"Тянем руки! К звёздам! — командовал Вова из строя. — И улыбайтесь! Счастливые!"
Мы тянули. Пьяные, нелепые, шестидесятилетние дядьки, тянули руки к холодным далёким точкам. Я смотрел краем глаза на Вову. Его лицо в свете фонарика было озарено такой чистой, детской верой в этот кадр, в этот момент, что у меня комок встал в горле.
Вспышка щёлкнула.
"Что-то получилось", — сказал Вова потом, разглядывая экран фотоаппарата.
На снимке мы вышли смазанными, тёмными силуэтами на фоне чуть видимых деревьев. Руки, протянутые вверх, больше походили на жесты отчаяния, чем на порыв к звёздам. Лиц не было видно. Но где-то там, вверху, между пальцев, угадывалась одна особенно яркая точка.
Тогда мы не знали, что это наша последняя встреча в полном составе. Не знали, что вопрос "А зачем?" вскоре получит страшный, неопровержимый ответ.
Вова Фёдоров умер через пять лет, скоропостижно. От того, от чего не застрахован никто.
Теперь, когда мы изредка переписываемся в том самом чате, этот снимок у многих есть в социальных сетях. То самое нелепое фото со звёздами. Мы смотрим на него и видим уже не неудачный кадр. Мы видим последний раз, когда все мы были вместе. Видим руки, которые тянулись не к далёким холодным светилам, а друг к другу. И ту самую яркую точку над нами.
И тишину в чате теперь прерывает не только практичный вопрос Пети "А зачем встречаться?", но и чьё-нибудь робкое, настойчивое:
"А давайте всё-таки соберёмся. Для Вовы. Чтобы было".
