От автора: вообще-то продолжение, 2я Арка, должна была выходить буквально через пару дней после первой. Но работа затянула ужасно, настолько, что прошлых выходных у меня не было (утешает только то, что в выходные за выход на работу - двойная ставка). Поэтому после того, как я спала почти 14 часов, наконец сподобилась залезть на дзен. Так что, не удивляйтесь, сегодня и завтра главы 2й Арки будут выходить по несколько в день (2-3, насколько меня хватит).
Начало
Дорога была ровной — настолько, что это бесило. Удивительное чувство для Мара, которого, казалось, не трогает больше ни одна эмоция. Но нет таки – бесило.
В Мерде даже камни дышали гнилью. Здесь же камни лежали, как положено камням: молча и честно. Тракт уходил вперёд полосой вытоптанной земли, по краям — мокрая трава, молодая, липкая после ночного тумана. Мар шёл и ловил себя на том, что дышит глубже. И даже не потому что стало легче. Просто воздух не вонял чужими испражнениями и страхом.
Смешно.
Он пять лет хотел вырваться — и теперь, когда вырвался, тело не знало, что с этим делать. Оно то ускорялось, будто ждали погони, то замедлялось, будто кто-то должен приказать: «стой», «иди», «не смей». Но никто не говорил.
Над головой не было длани Белого.
И это было… пусто. Непривычно. Страшно. Как идти без тени.
Мар поправил ремень на плече. Мешок был лёгкий — слишком лёгкий для человека, который собирается жить. Но он привык. В Мерде жили на голоде, как на чем-то устойчивом. И всё равно внутри шевелилось что-то странное, почти тёплое. Что-то, похожее на…
Цель.
Цель была как веревка, за которую можно ухватиться, когда тебя тащит под воду.
Он не шёл искать месть — не сейчас, не напрямую. Он шёл искать причины. Это было… взрослее. Равнодушные. И почему-то от этого хотелось жить ещё сильнее. Будто он наконец выбирал не просто «убить», а «понять, кого именно». Ну, кроме короля, конечно. Там без вариантов.
Шаг. Ещё шаг.
Тракт кишел жизнью. Повозки, лошади, люди в грубой одежде, торговцы с корзинами, один солдат на обочине, который смотрел на всех так, будто он хозяин мира, но сапоги у него были изношены и дырявы.
Мар проходил мимо и ловил взгляды. Здесь смотрели иначе: не как в Мерде, где любой взгляд — проверка на то, можно ли тебя съесть. Здесь взгляды были липкие не потому что кто-то прикидывает, как тебя сожрать повкуснее, а от любопытства и скуки. Люди не боялись умереть завтра — они боялись опоздать на рынок, напороться на плохого кузнеца и запороть лошади подковы, пропить последние деньги в таверне.
В трактире было тепло. Слишком тепло, и от этого начинало тошнить. Запахи: жирное мясо и пиво, мокрые плащи и дым очага. Звук: смех, ругань, звон ложки о миски. Деревянный пол скрипел, как старый зуб. Противно и привычно.
Мар сел в угол. Спиной к стене. Руки ближе к себе. Мысленно отметил выход. И – неужели и правда можно? – позволил себе заказать похлёбку.
Он ел медленно. Не потому что хотел растянуть, а потому что не доверял. Тело помнило: еда — это крючок. Еда — это повод. Еда — это цена. Но здесь, в обычном мире похлёбка была просто похлёбкой. Глупый, скучный мир. Он уже и забыл, что так можно.
За соседним столом говорили громко. Так громко, как в Мерде говорили только те, кто уже решил умереть. Мужики спорили о налогах, о новой мостовой в столице, о том, что «король Артур совсем уж…», и тут же — быстрое — «да ладно тебе». И то, они боялись не короля, а того, что он услышит через чужие уши.
Мар слушал. Не вмешивался. Он умел быть мебелью. Умел быть тенью. Умел быть мальчишкой, которому до чужих разговоров нет дела.
Пока один из мужиков не сказал:
— …а вот раньше, при Лиренталях…
Слово прозвучало, как нож по стеклу. Пронзительно.
Мар не поднял голову. Только замер. Ложка застыла на полпути ко рту. Внутри будто кто-то дёрнул за нитку, больно резанувшую прям по сердцу.
— При каких ещё Лиренталях? — хмыкнул другой. — Таких графьёв у нас сроду не было.
Первый хотел что-то ответить. Рот уже открылся.
Но тут из-за их спин поднялась старуха. Низкая, сухая. Лицо, как сморщенная корка хлеба. Глаза — злые и живые. Она не суетилась. Не театральничала. Она просто сделала шаг, наклонилась к мужчине и резко шикнула, а потом положила ему ладонь на рот, как ребенку.
— Тихо! — прошипела она. — Ты совсем одурел?
Мужик моргнул. Рот у него был закрыт чужой рукой, и он вдруг стал похож на мальчишку, которого застали за воровством конфет.
— Чё ты, бабка… — попытался он, но она не убрала ладонь.
— Я сказала — молчи, — тихо, отчётливо произнесла старуха. — Здесь уши. Везде уши. Хочешь, чтобы тебя нашли? Чтобы твой дом сожгли? Чтобы жену в рудники забрали? Молчи.
Она убрала руку. Мужик кашлянул, как будто вынырнул из воды. Второй отвернулся и сделал вид, что пьёт. Третий вдруг вспомнил, что ему срочно надо выйти. В трактире стало чуть тише. Не полностью — просто как будто в шуме появилась дырка, и в этой дырке стояла фамилия. Лиренталь.
Мар медленно доел ложку похлёбки. Вкус исчез. Осталась только мысль, сухая, как кость. Это не забыто. Это запрещено.
Он поднялся и вышел на улицу.
Снаружи воздух был холоднее. И от этого — легче дышать. Трактирная дверь хлопнула за спиной, отрезая запахи, а перед глазами раскинулось: дорога, серое небо, тонкие деревья. На обочине валялась щепка. Мар пнул её носком сапога и вдруг усмехнулся. Без радости. Просто так. Механически.
Ему было… хорошо? Не счастье, не довольство, но ясность.
Если фамилию затыкают ладонью, значит, за ней есть цена. Значит, кто-то платит, чтобы её не произносили. Значит, это не просто смерть — это стирание из бытия. И Мару от этого стало странно светло внутри. Цель перестала быть туманом. Она стала линией на карте.
Но вместе со светом пришла и другая мысль.
Теперь никто не скажет, куда идти. Никто не ударит за ошибку — и никто не спасёт от неё. Белый ушёл из его жизни не как враг, а как потолок. А без потолка можно не только взлететь. Можно и сорваться.
Мар пошёл дальше по тракту. Шёл и ловил себя на том, что иногда хочется идти быстрее, почти бежать — как мальчишке, которому пообещали праздник. Смешно. Он давно не был мальчишкой. Он давно не был никем.
А иногда хочется остановиться. Просто лечь на обочине и смотреть в небо, пока не станет всё равно. Потому что цель — это тяжесть. Она держит тебя живым, но и давит так, что ребра скрипят.
«Когда ребра скрипят – это больно!» – мелькнуло вдруг в голове тихим голосом. В груди на миг рвануло глухой, забытой болью, фантомными синяками от чужого сапога.
Вечером он остановился у другого постоялого двора. Здесь были конюшни, собаки, грязные дети, которые дрались за кусок хлеба и смеялись. Не мердовский смех, а нормальный, глупый, детский. Мар смотрел на них и чувствовал, как внутри что-то шевелится. То ли зависть. То ли тоска. То ли злость на то, что им просто можно быть детьми.
«Мне когда-то тоже было можно! Почему…» – он оборвал мысль, пряча ее к прочим, на дно стеклянного крошева. Под него. Забыть все, кроме мести. Иначе начнет тошнить.
Он отвернулся.
За ужином он снова слушал. Снова молчал. И снова пробовал выяснить хоть что-то. Он не спрашивал прямо. Это было бы глупо. Люди закрываются, когда их бьют прямо. Хоть кулаком, хоть словами. Но они расслабляются, когда думают, что говорят неважное.
— А что за дом раньше владел теми землями, где сейчас коронные сборщики ежегодной дани? — бросил Мар тихо, будто себе под нос.
Кучер рядом фыркнул.
— Да ничей. Там всё выжгли. Там теперь только чиновники да волки.
— Выжгли? — повторил Мар, сохраняя пустое любопытство.
— Ну… — кучер замялся, и в этом заминке было больше правды, чем в его словах. — Говорят, изменники были. И их… того. Король тогда ещё молодой был. Говорят, тяжко ему пришлось.
Мар кивнул.
«Молодой был. Тяжко пришлось». Фразы, которыми оправдывают чужую кровь, когда не хотят думать о причинах.
Он вышел ночью наружу. Небо было чистым. Звезды — мелкие, холодные. Мар смотрел на них и вдруг вновь поймал себя на странной мысли: он жив. Он действительно жив. Он не в Мерде. Он не под Белым. Он идёт. Он дышит. У него есть цель.
Но если ты жив, значит, ты можешь снова потерять всё. Мар сжал пальцы так, что побелели костяшки. Потом разжал. Слишком заметно. Слишком по-человечески.
«Мар», — сказал он себе внутри. — «Ты Мар. Ты не можешь потерять все, потому что у тебя ничего нет».
А где-то глубже, почти без голоса, будто в щели между ребрами, отозвалось другое.
«Мария».
Он не ответил. Не сейчас. Не здесь.
Он лёг на жёсткую скамью в углу сарая, закрыл глаза и приказал телу уснуть. Тело послушалось не сразу. Оно всё ещё ждало удара сверху. Всё ещё ждало шага Белого по коридору.
Но удара не было. Была только дорога. И молчание вокруг фамилии Лиренталь.
И Мар понял: чем дальше он будет идти, тем меньше останется в нём места для того, что когда-то называлось человеком.
«Уже не осталось. Ты – убийца. Ты – отброс высочайшего качества. И все ради чего? Что ты ищешь?» – не унимался голос в голове.
– Правду. – тихо ответил Мар сам себе и выдохнул.
Потому что правда — это не свет. Правда — это нож. И он почти уже держал этот нож в руке.
Или ему так казалось…
* * *
Воду он не любил. И одновременно жаждал. Вода была честной. И ещё — равнодушной. Она не спрашивала, кто ты, если в нее не смотреться. Она просто стирала грязь с тела и одежды. Жаль лишь, что только внешнюю. Иногда хотелось выстирать кишки изнутри, в тщетной и бесполезной надежде отмыться от чужих смертей на своих руках.
У колодца стояла бочка — тёмная, с облупившимся железным ободом. Внутри плескалась вода, и в ней отражалось небо, обрезанное кругом, как будто мир кто-то аккуратно вырезал ножом. Мар наклонился, упёрся ладонями в холодное дерево. Кожа отозвалась неприятно — слишком резко, слишком живо.
Он поймал себя на этом слове: живо.
Отражение проявилось не сразу. Сначала — свет. Потом — глаза. Чужие. Не другие, просто смотрят иначе. В них не было привычной настороженности загнанной добычи. В них было… ожидание. Как будто кто-то внутри него ждал разрешения заговорить. Интересно, кто…
Лицо — угловатое, худое. Скулы острые. Но взгляд — не мальчишеский. В Мерде взгляд всегда был оружием. Кинжалом, нет, даже крюком, что цепко выхватывает из пространства все необходимое.
Мар наклонился ниже.
На миг — всего на миг — вода показала другое лицо, другое отражение. Линию губ, которую он знал слишком хорошо. Не свою теперешнюю. Мягче. Тоньше. И в этом было что-то непозволительно спокойное. Почти… настоящее.
Он резко выпрямился. Бочка качнулась, отражение разорвалось.
— Не сейчас, — сказал он вслух. – Уже поздно.
Слова прозвучали странно. Слишком мягко. Так он не говорил. Он умылся. Холодная вода ударила в кожу, возвращая тело на место, в рамки. Мар вытер лицо рукавом и не стал смотреть снова. Отражения — это разговоры с собой. Разговоры требуют времени. А времени у него не было.
* * *
Днём он вновь увидел детей. На самом деле они попадались ему довольно часто на пути, в деревушках, с родителями в постоялых дворах, просто на тракте с обозом. Как сейчас.
Они бегали вдоль дороги — грязные, шумные, настоящие. Один споткнулся и заорал так громко, что Мар вздрогнул. Не от испуга — от неожиданности. Крик был пустой. Без смысла. Без последствий. Другой мальчишка засмеялся. Девчонка с растрёпанной косой подхватила подол слишком большого платья и побежала, показывая кому-то язык.
Мар остановился.
Он смотрел на них дольше, чем собирался. Не с теплом. И не с ненавистью. С осторожным, почти болезненным любопытством. Эти дети не проверяли тени. Не слушали шаги за спиной. Они падали — и поднимались. Кричали — и им отвечали. Их смех ничего не стоил. Он не был валютой. Он просто был.
— Глупые, — сказал Мар тихо.
Слово прозвучало фальшиво. Он знал это сразу. Глупыми были не они. Глупой была мысль, что у всех детство выглядит одинаково. У некоторых его просто не забирают.
Один из мальчишек подбежал ближе, остановился, уставился прямо в лицо.
— Ты откуда? — спросил он без страха.
Простой вопрос. Слишком простой. Мар замер. Ответы в голове рассыпались, точно брошенное пшено. Все, что он знал, было про пути отхода, ложные имена, короткие фразы. А тут — будто спросили не дорогу, а кто ты.
— С дороги, — сказал он наконец хрипло и тихо.
Мальчишка кивнул — и убежал, будто этого было достаточно.
Мар почувствовал странное раздражение. И сразу следом — укол. Почти стыд. Не за то, что солгал. За то, что ответ вообще понадобился. Он прошел дальше, не оборачиваясь. Смех остался за спиной. И в нём не было угрозы. Только напоминание о том, что мир может быть не заточен под выживание. От этого внутри стало тесно, как в одежде, из которой ты вырос, но всё ещё носишь.
* * *
К вечеру он пересчитал деньги.
Мало. До смешного мало. Хватит, чтобы не умереть сразу. Но не хватит, чтобы идти дальше. Расследование стоило дорого — люди, бумага, время. Как ни странно, в Мерде всё решалось иначе, не всегда за монеты, хотя и они были в цене. Здесь же всегда приходилось платить звонким металлом. Глупый мир, считающий, что может золотом купить жизнь.
Мар сидел на ступенях у глухой стены, смотрел, как тени медленно ползут по камню, и вдруг поймал себя на том, что думает не о том, как, а о том, зачем. Мысль была опасная. Она не помогала действовать.
Он выдохнул.
Белый бы сказал: «Ресурсы — это форма контроля».
Белого больше не было. Но голос остался — как плохо заживший шрам.
И всё же теперь рядом с этим голосом появлялся другой. Тише. Неувереннее. Он не приказывал. Он спрашивал.
Мар встал, глядя на простую деревянную доску с надписью. Мимо проходили люди. Это была самая обычная улица самого обычного городка – Мар даже не удосужился запомнить его название. Он просто искал. И нашел.
Гильдия нашлась не сразу. Она всегда находилась так — будто ты идёшь не туда, куда нужно, а туда, куда тебя уже ждут. Вывеска была скучной: «Сведения. Посредничество». Слишком обычной, чтобы быть честной. Внутри было чисто. Аккуратно. Как в местах, где кровь смывают сразу.
— Имя, — сказал человек за столом, не поднимая глаз.
Мар открыл рот — и замер. Старые имена тянули вниз. Новые — пугали. Он вдруг понял, что не хочет, чтобы его называли так, как звали раньше. Ни там. Ни здесь. Впрочем, было одно – то, чем он по праву гордился. То, что он готов был принести из прошлого. Имя – обещание. Имя – навык.
— Призрак, — сказал он.
Слово легло ровно. Правильно. Человек поднял взгляд. Оценил. Кивнул.
— Работаешь?
— Да.
— Что умеешь?
Мар задумался. Впервые — не для вида. Список в голове был длинным, но всё в нём было про разрушение. Про исчезновение. Про то, как не быть и сделать так, чтобы не было других.
— Исчезать, — сказал он. – «И делать так, чтобы исчезали люди».
Человек усмехнулся, поняв невысказанное.
— Этого достаточно.
Он протянул лист с заданиями. Обычные. Грязные. Ничего важного. И именно поэтому — надёжные. Мар взял лист и почувствовал, как внутри снова что-то сдвинулось. Не радость. Удовлетворение от порядка. От того, что мир снова стал понятным: сделал — получил.
— Плата? — спросил он.
— По результату. И по тишине.
Мар кивнул.
Когда он выходил, кто-то в углу тихо произнёс:
— Призрак?
Он не обернулся. Но внутри что-то отозвалось — странно, почти болезненно. Имя прижилось слишком быстро. Как будто его здесь ждали. Но на самом деле, спустя мгновение ему было уже все равно.
Теперь у него было две задачи.
Одна — искать правду о доме Лиренталь.
Другая — зарабатывать на эту правду, не задавая лишних вопросов.
Мар вышел на улицу. Небо темнело. Мир снова становился резким, чётким, пригодным для движения. И всё же где-то глубоко, в месте, которое он раньше надёжно запирал, кто-то осторожно прикасался к этому миру иначе. С интересом. С болью. Почти с надеждой.
Он не позволил этой мысли оформиться.
Пока он был Призраком — он мог идти дальше не смотря ни на что.
