Девушки сидели за столом, допивая остывший чай, в воздухе между ними уже витало что‑то новое: хрупкое, едва уловимое, но безусловно живое, подобно первому робкому ростку, пробивающемуся сквозь жёсткую корку весенней земли. Тёплый свет торшера отражался на скатерти, отбрасывая причудливые тени, а за окном медленно шуршал дождь.
И в этот момент дверь в дом снова негромко скрипнула. Кристина резко вскинула голову, в глазах вспыхнул немой протест. Она уже готова была выпроводить неизвестного гостя трехэтажными ругательствами, но в дверном проеме, затянутом туманной дымкой, возникла знакомая высокая, чуть сгорбленная фигура.
Дед Матвей стоял на пороге, не снимая своей потертой фуражки. Его старые, будто выцветшие от времени, но пронзительные глаза были прикованы к Кристине. В них читалась целая бездна невысказанных знаний, накопленных за долгие годы.
Разговор девушек мгновенно смолк. Алёна и Лизавета инстинктивно потупили взгляды,отодвинув чашки. Дед Матвей не ходил по домам из праздного интереса. Если он пришёл, значит,по делу. В деревне это знали все.
Дед Матвей, не спеша, ступил в комнату. Его тяжёлые, просмолённые сапоги глухо ступали по половицам, отсчитывая каждый шаг, как удар старого маятника. Он подошёл к столу, и его исчерченные глубокими морщинами и темными прожилками пальцы осторожно, почти благоговейно, извлекли из‑за пазухи телогрейки небольшую, потрёпанную временем тетрадку.
Она была в тёмном твёрдом переплёте и перевязана обычной бечёвкой. Когда дед положил её на скатерть прямо перед Кристиной, по комнате словно пробежал лёгкий холодок, будто сама тайна коснулась каждого присутствующего.
— Твоя мать, Ольга, завещала. Просила отдать,когда придёт срок, — произнёс он хрипловатым голосом. — Хранил. Думал, может, срок тот и не придёт никогда. Но вижу пришёл. По всем приметам,время пришло.
Он повернулся, не дожидаясь вопросов или благодарности, и так же молча, как и появился,вышел обратно в синеву дня, оставив тетрадь лежать на столе пугающей тайной. Кристина смотрела на неё, не смея дотронуться.Первая тетрадь, найденная в сундуке, принесла ей жестокое откровение и боль, разъяснив природу проклятия. Что принесёт эта? Ещё больше отчаяния? В голове роились мысли, сталкиваясь и рассыпаясь, как сухие листья на ветру.
«Если там снова о проклятии… если мать знала больше, чем написала в первой тетради… смогу ли я это вынести?» — мысленно металась она.
— Может быть, нам… уйти? — тихо предложила Лизавета, осторожно приподнимаясь со стула. Её лицо выражало искреннюю заботу и понимание: иногда человеку нужно остаться наедине с собственной судьбой.
Кристина медленно покачала головой. Пальцы непроизвольно сжали край скатерти.
— Нет. Останьтесь. Пожалуйста, — выдохнула она.
Ей было смертельно страшно оставаться наедине с этим новым наследием. Присутствие Алёны и Лизаветы было тёплым барьером против натиска прошлого, живым напоминанием, что она не одна в этом мире.
Дрожащими пальцами Кристина развязала узел. Переплёт тетради был жёстким и холодным на ощупь, словно защищался от чужого прикосновения. Страницы внутри были тонкие,жёлтые, хрупкие, готовые рассыпаться от малейшего движения. Она осторожно перевернула первую и замерла.
Почерк был всё тем же, узнаваемо маминым, но более зрелым, уверенным, с твёрдым нажимом.Здесь не было следов юношеских метаний и сердечных ран. Здесь были записи женщины принявшей и научившейся жить со своей сутью.
Первые страницы описывали защитные практики.Простые, но мощные ритуалы создания щита. Как оградить дом от дурного глаза и злого навета, не причиняя вреда тому, кто его насылает. Как создать оберег для близкого человека, вложив в него чистоту намерения. Как очистить пространство от накопленной скверны, не становясь её частью.
Кристина читала, и с каждой строчкой внутри неё что‑то менялось. В словах не было ни злобы, ни желания мстить. Сквозь строки веяло спокойной,уверенной силой, направленной исключительно на сохранение и созидание.
«Она не сдалась… — пронзила её мысль. — Она научилась. И оставила это мне как инструмент».
Алёна, не выдержав, наклонилась ближе, пытаясь разглядеть строки.
— Что там? — спросила она.
— Это… — Кристина запнулась, подбирая слова. — Это не про проклятие. Это инструкция… Как его… Гримуар..,
Лизавета мягко положила ладонь на руку Кристины.
— Видишь? — прошептала она. — Твоя мама смогла с этим жить.
Затем шли размышления о природе самой силы.Кристина медленно водила пальцем по выцветшим строкам, будто пытаясь на ощупь прочесть то, что было скрыто между букв.
«Сила не есть зло или добро сама по себе. Она инструмент. Как молоток в руках плотника. Им можно выстроить тёплый дом, а можно всё разрушить. Всё решает рука, что его держит, и сердце, что им движет. Научись владеть инструментом, чтобы не пораниться самой».
Эти слова отозвались в ней глухим эхом, словно далёкий звон колокола, донёсшийся из забытого храма. Она закрыла глаза, представляя мать: вот она сидит за этим же столом, склонившись над тетрадью, перо скользит по бумаге, а в окне плещется закат, окрашивающий стены в янтарные тона.
А потом пошли строки, от которых у Кристины замерло дыхание:
«Проклятие… Да, оно существует. Но любое проклятие — это не приговор, высеченный в камне.Это энергия, замкнутая в порочное кольцо, в ловушку из страха и боли. Его можно разорвать.Не силой ненависти или отчаяния, а силой принятия. Полного принятия себя, со всеми своими тёмными и светлыми сторонами. Принятия своей природы, какой бы странной она ни была. И прощения. Бездонного прощения к тем, кто это кольцо выковал, и, что важнее всего, к самой себе за свой страх, за свою слабость, за попытку убежать».
Кристина сглотнула. Она почувствовала, как внутри что‑то дрогнуло,будто замёрзший пруд, под которым наконец зашевелилась живая вода из источника.
И на самой последней странице, заполненной уже совсем другим, торопливым, почти летящим почерком, будто писавшейся в предчувствии предела, стояли слова, от которых у Кристины перехватило дыхание, а мир сузился до строчек на пожелтевшей бумаге:
«Доченька моя, если ты читаешь это, значит, я уже не с тобой. И значит, ты столкнулась с тем, чего я так безумно боялась и от чего бежала всю свою жизнь. Знай самое главное: я совершила ошибку. Я бежала от своей силы, я пыталась спрятаться от неё, закопать, забыть. И потому она стала моей тюрьмой и моим проклятием. Не повторяй моих ошибок. Не беги. Развернись и встреться с ней лицом к лицу. Прими её всю: и боль, и радость, что она может нести. Полюби в себе ту, что способна на счастье, на то, что другим не дано. Только тогда, когда ты перестанешь бояться самой себя, ты обретёшь настоящую свободу. И только тогда ты сможешь разорвать это проклятое кольцо. Я в тебя верю.Всегда верила. И знай, что я люблю тебя. Мама».
Кристина сидела, не двигаясь, сжимая в руках хрупкие страницы так, будто они были единственным, что удерживало её от падения в пропасть. Слезы текли по её лицу горячим,обильным потоком, но на этот раз это были слёзы отчаяния или жалости к себе. Это были слезы облегчения, как будто тяжеленный камень,давивший на её грудь с тех пор, как она открыла первый дневник, вдруг раскололся изнутри и рассыпался в прах.
Она представила мать не жертву, не сломленную женщину, а ту, что в последние годы своей жизни нашла ответ. Прозрение. Она не успела им воспользоваться: не хватило сил или времени, но она бережно, как самую драгоценную реликвию, передала его дочери.Своей дочери. Как эстафету. Как факел, который нужно было нести дальше.
За окном медленно сгущались сумерки. Ветер шелестел листьями, а где‑то вдали, за лесом,раздался одинокий крик птицы, протяжный,печальный, но в то же время полный жизни. В доме пахло чаем, старой бумагой и чем‑то ещё неуловимым, но тёплым.
Надеждой.
Кристина подняла глаза на подруг. Алёна смотрела на неё, затаив дыхание. В её глазах читался немой вопрос и готовая прорваться наружу надежда.Лизавета смотрела с пониманием, будто видела в ней ученицу,нашедшую, наконец, утерянную страницу учебника.
— Ну что? — только и смогла выдохнуть Алёна, ее пальцы нервно теребили край скатерти.
Кристина медленно вытерла ладонью мокрые щёки. Глубоко вдохнула и прошептала:
— Теперь я знаю, что делать.
Её голос звучал тихо, но в нём больше не было дрожи, только спокойная, зрелая решимость. Она осторожно закрыла тетрадь,провела пальцами по твердому переплёту, словно прощаясь с прошлым и приветствуя будущее.
Лизавета мягко улыбнулась.
— Ты не одна, — сказала она.
Алёна кивнула, её глаза блеснули.
— Мы с тобой, — добавила она. — Куда бы ты ни пошла.