Жизнь Даши была привычным, тяжким трудом. На спине, примотанный платком, вечно сидел её сын Алёша — тихий, слабый мальчик, плохо державшийся на ногах до шести лет. Его слабость была следствием того страшного утра, когда на седьмом месяце её, стоящую на подножке переполненного троллейбуса, выбросило распахнувшейся дверью прямо на асфальт. Потом — преждевременные роды, больница, пугающие диагнозы. Иногда Даша мысленно возвращалась и в цех обувной фабрики, где она когда-то работала технологом, — в тот густой, сладковато-удушливый запах клея, от которого через час начинала болеть голова. Может, и это тоже сыграло свою роль?
В тот день она торопилась за город. На новой работе, где она, как и всегда, старалась изо всех сил, шла сдача норм ГТО. Даша рвалась участвовать во всём — может, чтобы доказать себе, что жизнь всё ещё продолжается. Её-то и приметила Валентина Ивановна, солидная и хозяйственная женщина. И стала «сватать» за своего сына Вову.
— Дашенька, голубушка, — приговаривала она, наливая после баньки очередную стопку. Воздух был густым, тёплым и пропитанным до самого чёрдака запахом антоновских яблок, разложенных для просушки повсюду. — Подумай, сойдись с моим Вовкой. Ни в чём нуждаться не будешь! Молоко своё, мясо своё, баня каждую неделю! Любишь баньку-то?
— Люблю, — тихо улыбалась Даша, ощущая блаженную тяжесть в мышцах после пара. Это была правда.
— А сынок мой — золото, а не мужчина! — расписывала Валентина Ивановна, щедро накладывая на тарелку Даши солёных грибов. — Послушный, рукастый. И пол помоет, и в огороде вскопает вместо тебя. Он стеснительный только, ты его не отталкивай. Ему такая, как ты, и нужна — самостоятельная, с характером.
Даша слушала эту убаюкивающую сказку о сытой, устроенной жизни. Ей, уставшей от одиночества, бесконечной борьбы и унизительных семи процентов алиментов от бывшего мужа — летуна с пятью детьми от разных женщин, — эта сказка казалась спасением. Замуж-то она выскочила тогда назло другому, изменившему парню, сгоряча. Теперь думала уже не о страсти, а о надёжном причале.
Вдруг в окно ударил резкий запах гари.
— Что горит?! — вскрикнула Валентина Ивановна, бросаясь к двери.
Все выскочили во двор. На задворках, далеко от строений, полыхало багровое зарево. Горел стог сена, аккуратно заготовленный на зиму для двух бурёнок.
— Алёша- сынок! — первым делом закричала Даша, метаясь в поисках сына.
И тут она увидела его. Из-за угла сарая, как испуганный зайчонок, бежал к ней мальчик. Лицо было перемазано сажей, и по нему отчётливо текли две чистые дорожки слёз.
— Сынок! Целый, живой… — она прижала его к себе, сердце колотилось где-то в горле.
Пожар, к счастью, не перекинулся дальше. Но стог сгорел дотла. Стоя у чёрного, дымящегося пепелища, Валентина Ивановна смотрела то на Дашу, то на прижавшегося к матери Алёшу. Глаза её были сухими и колючими.
— Ну что ж… Делать нечего, — произнесла она неожиданно ровно. — Ущерб, Дарья, большой. Платить-то тебе нечем, я знаю. Значит, будем своим считаться.
Так Вова переехал в однокомнатную квартиру Даши. Она чувствовала себя в долгу, виноватой за выходку сына, и согласилась молча. Свекровь не обманула: молоко, сметану, мясо и соленья она исправно привозила в город, поддерживая молодую семью.
Вова и правда был послушным. И красивым — волнистые русые волосы, высокая стать, глаза чистые, голубые. На пять лет моложе. Он был как большой ребёнок: не умел принимать решения, нуждался в указаниях. Даша учила его всему, даже самым простым бытовым и интимным вещам. Когда подруги замечали: «Да у тебя ж жених-то видный!», она хмурилась и почему-то злилась.
Однажды ранним утром, после вчерашнего пива, Даша встала с кровати попить воды. Солнечный луч резал комнату надвое. Вова нежился в постели, лениво потягиваясь. И вдруг — стремительная белая молния! Подросший котёнок, их беспородный найдёныш, в прыжке вцепился когтями в то, что зашевелилось (качаясь маятником), под тонкой простынёй, приняв это, видимо, за диковинную мышь.
Раздался душераздирающий вопль. Даша вбежала из кухни и застыла на пороге: Вова, скорчившись, держал в руках свой пострадавший «мужской дар», а по его привлекательному лицу катились крупные слёзы.
Истерический смех подкатил к её горлу неудержимой волной. Она хохотала, прислонившись к косяку, не в силах вымолвить слово.
— Чего ржёшь?! Тебе бы так попробовать! — взвыл Вова обиженно и швырнул в скрывшегося под шкаф котёнка тапкой. Оттуда только поблёскивали в полутьме два изумрудных, ни в чём не повинных глаза.
Из того котёнка вырос громадный белый котяра, который больше никогда не позволял себе таких вольностей. А из тихой, почти идиллической жизни с течением лет выросло что-то колючее и горькое.
Конфликт между снохой и свекровью, тлевший исподволь, разгорался. Валентина Ивановна всё чаще ворчала, что Даша ничего «не ценит», «строит из себя королеву», плохо влияет на Вову. Даша же устала чувствовать себя вечной должницей, «купленной за стог сена».
Их перепалки теперь были обычным делом. Во время очередной такой разборки на кухне двухкомнатной кооперативной квартиры, которую Даша выбила с огромным трудом, голоса понеслись уже по всей лестничной клетке.
— Слепая ты! Очков своих не видишь, что ли?! — шипела Валентина Ивановна, тыча пальцем в сторону холодильника, который, по её мнению, стоял не так.
— А ты, косая, лучше на два глаза гляди, прежде чем чужие вещи переставлять! — огрызалась Даша, срывая с носа очки для остроты жеста.
«Слепая б…!» — «Косая б…!» — летело в пространство, ставшее полем битвы. Вова в такие моменты старался раствориться, уйти на балкон курить. Алёша, уже подросток, с наушниками в ушах, глухо и напряжённо смотрел в учебник.
Однажды, после особенно громкого скандала, Валентина Ивановна, хлопнув дверью, уехала в свою деревню. А вечером Вова, не глядя на жену, сказал:
— Мать говорит, что ты сено то не помнишь… Оно, выходит, до сих пор горит. И все мы им кормимся.
Даша посмотрела на него, потом на окно, за которым садилось багровое, как тот давний пожар, солнце.
— Значит, — сказала она тихо и очень чётко, — пора его, наконец, потушить. Или сгореть вместе с ним. Выбирай.
Она впервые ставила ультиматум. Не между собой и свекровью, а между прошлым и будущим. Между долгом, навязанным чувством вины, и жизнью, которую ещё можно было попытаться построить заново. Пусть даже в одиночку.
***