Я часто думаю, что наш дом стоит не в спальном районе припортового города, а где‑то на тонком льду. Снаружи всё выглядит прилично: аккуратные занавески, как у всех, кафель на кухне, ровные обои, телевизор, который бубнит вечерами. Но под этим лоском у нас трещины, как на старой стене в подъезде, и каждая трещина — это чья‑то несказанная обида.
Меня зовут Олег. Мне чуть за сорок, и я больше всего на свете боюсь вечером поднимать глаза от тарелки и ловить Иркин пустой взгляд. Когда‑то этот взгляд жёг меня, как солнце: она умела смеяться, спорить, хлопать дверьми так, что я бежал мириться. А теперь у нас общие счета, общая квартира, общий сын Артём и молчание по вечерам. Ипотека висит над нами, как камень, долги за коммуналку поджимают пятками, и иногда кажется, что мы с Ириной держимся друг за друга не из любви, а чтобы не утонуть поодиночке.
Я работаю автомехаником в полуразваленной мастерской недалеко от порта. Железо, масло, глухой стук молотка по ржавым деталям — это мой дневной мир. Там же, среди ям и подтекающих труб, всё ещё крутится Сергей, мой старый товарищ, которого все зовут Рыжий. Когда‑то мы с ним, как говорят, пережили девяностые: ночные дороги, случайные подработки, драки на стоянках. Я тогда жил так, будто завтра не существует, а потом появилась Ирина и вытянула меня на свет. Теперь Сергей — опустившийся, помятый жизнью, с вечно уставшими глазами. Но рядом с ним я всё ещё чувствую себя тем молодым Олегом, который верил, что мир огромный и ждёт нас.
В ту ночь я вёз его к себе, и сердце ныло, словно я тащил в дом собственную вину. Был поздний осенний час, когда двор уже вымер, только где‑то хлопали двери лифта и скрипели качели. Сергей сидел рядом, прижимая к груди старую дорожную сумку.
— Всё, Лёха, — бормотал он, глядя в окно. — Она меня выставила. Сказала: либо меняешься, либо дверь там.
Он пытался усмехнуться, но губы дрожали. Я знаю его бывшую — женщина железная. Если сказала — сделает.
Подъезд встретил нас привычным запахом сырости, кошачьего корма и чужих ужинов. Лампочка под потолком мигала, как старый фонарь. Пока мы поднимались, сумка Сергея скреблась о ступени, будто стеснялась собственного веса.
У двери я почему‑то задержал руку на ручке. Знал, что Ирина не обрадуется, но до конца не верил, что всё зайдёт так далеко. Открыл — и сразу ударил свет из коридора, жёсткий, как допрос. Ирина стояла в своём домашнем халате, волосы стянуты резинкой, лицо словно каменное. Она явно ждала меня: тапочки аккуратно на месте, телефон в руке, губы сжаты.
Она скользнула взглядом по Сергею, по его сумке, по моему лицу — и всё поняла без слов.
— Нет, — сказала она тихо, но так, что у меня внутри похолодело. — Твой дружок не будет жить в моём доме.
— Ира, подожди, — я поднял руки, как будто это могло её остановить. — Ему некуда идти. Временно. Пара дней. Он переждёт…
— Мне всё равно, кто его выгнал, — перебила она, не повышая голоса. — Жена, тёща, весь мир. Здесь он жить не будет. Хочешь — отправляйся вместе с ним в гараж. Там и будете спать в обнимку со своими бутылками и своей ржавой колымагой.
Сергей будто уменьшился в росте. Я почувствовал, как он чуть отступил назад, в темноту площадки. А меня внутри одновременно обожгло и стыдом, и злостью.
— Ира, — выдавил я, — ты не помнишь, как мы с ним меня вытаскивали? Если бы не он…
— Я прекрасно помню, — её глаза сверкнули. — Помню, как тебя трясло. Как я по подвалам бегала, искала тебя. Как по ночам скорую вызывала, а ты даже имени своего назвать не мог. Один такой в моей жизни уже был. Второго я не потяну.
Слова звенели, как пощёчины. И ведь в каждом её слове была своя правда. Я стоял между ними, как на тонком льду: шаг в одну сторону — предам друга, шаг в другую — разрушу дом.
— Я могу на кухне на раскладушке, — осторожно подал голос Сергей. — Утром уйду, вечером приду. Тихо, как мышь, меня и не заметите.
— Меня здесь уже достаточно, чтобы всё валилось, — ответила Ирина. — Артёму и так тяжело. Как я ему объясню, кто у нас ночует? Что мы, приют?
Я мельком глянул вглубь квартиры: Артём стоял в дверях своей комнаты, в спортивных штанах, босиком. Подросший, вытянувшийся, уже почти мужчина, но сейчас — растерянный ребёнок. Взгляд метался между мной, матерью и Сергеем.
— Мам, — тихо сказал он, — ну если на пару дней…
— И ты туда же, — Ирина вспыхнула. — В свою комнату марш.
Дверь в его комнату хлопнула, и я в этом хлопке услышал, как трескается ещё одна доска в нашем семейном полу.
Дальше всё было похоже на нескончаемый спор, растянутый на несколько дней. Я пытался пристроить Сергея где угодно. Сначала уговорил Ирину поставить раскладушку на кухне.
— Только на одну ночь, — процедила она. — Чтоб я утром проснулась, а его тут уже не было.
Ночь прошла в напряжённой тишине. Сергей шептал Артёму свои дорожные байки, мальчишка слушал, раскрыв рот: про дальние города, про перевалы, про ночные трассы, где фары чужих машин тянутся бесконечной лентой. Я слышал их голоса сквозь тонкую стенку и понимал: Ира это тоже слышит. Наутро она стояла у плиты с таким видом, будто в доме завёлся насекомый вредитель.
На второй день я предложил:
— Пусть Артём пока поживёт у бабушки, а Сергей в его комнате. Ты же сама говорила, что ему полезно сменить обстановку.
— Полезно — да, — холодно ответила Ирина. — Но не так. Я своего сына рядом с этим… не оставлю.
Она не договорила, но я и так понял, какое слово повисло в воздухе. И в нём был не только Сергей, но и я прежний, тот, от которого она столько лет отмывала наш дом и мою жизнь.
Я пытался договориться с соседями. Внизу у нас одинокая пенсионерка, тётя Зина, добрая, но любящая всё обсуждать у подъезда.
— Олежек, — вздохнула она, выслушав меня на лестнице, — я бы и пустила. Но мне лишние разговоры не нужны. И сама знаешь, давление, сердце… Вдруг что случится? Извини.
По двору уже ходили пересуды: Ирина с выпученными глазами выгоняет мужа с товарищем, Олег тащит в дом какого‑то непонятного мужика. Кто‑то сочувствовал Сергею, кто‑то шептал: мол, сам виноват, докатился.
Ссоры с Ириной стали ежедневными, как вечерний чай. Она напоминала, как когда‑то стирала с меня чужой запах, отпаивала, обтирала, как встречала из мастерской, ловя взглядом, в каком я состоянии.
— Я тебя к людям возвращала, — кричала она, — а ты что делаешь? Тащишь обратно всё, от чего мы столько лет спасались.
— Ты ненавидишь всё, что было со мной до тебя, — отвечал я. — Ты стыдишься моего прошлого, моих друзей, моей жизни. Тебе нужен удобный муж без воспоминаний.
Артём всё чаще сидел с Сергеем на лавочке у подъезда, будто втянутый в воронку, которую мы сами закрутили. Сергей для него стал окном в другой мир. Ирина смотрела из окна и стискивала губы.
Перелом случился, когда я случайно нашёл в её тумбочке папку с бумагами. Искал квитанцию за свет, а увидел заявление о разделе имущества и расторжении брака. Там было её аккуратное, уверенное подписью имя. Сердце ухнуло куда‑то в живот.
— Это что? — спросил я вечером, держа папку в руках.
Ирина даже не удивилась, только чуть дёрнулось веко.
— Это моя страховка, — ответила она. — На случай, если ты окончательно выберешь свой прошлый мир.
Я почувствовал, как земля уходит из‑под ног. Всё, чего я боялся, оказалось уже почти оформлено на бумаге.
— Если ты сейчас не дашь Сергею хотя бы неделю пожить у нас, — слова сами вылетели, — я уйду с ним. В гараж. Там и будем жить. Тебе легче станет.
Она посмотрела так, будто я признался в измене.
— Уйдёшь? — переспросила спокойно. — Хорошо.
На следующий день я вернулся из мастерской и не сразу понял, что изменилось. Потом увидел: на коврике у двери стоит моя сумка с инструментами. Та самая, тяжёлая, с которой я как будто родился. Замочная скважина аккуратно залита чем‑то блестящим, рядом торчит свежий цилиндр замка.
Ирина открыла дверь на цепочку. В её глазах была усталость, не злость.
— Ты сам всё решил, Олег, — сказала она. — Я просто помогла тебе не передумать.
Во дворе, конечно, собрались зрители. Подростки у подъезда хихикали, тыкали друг друга локтями. Пара соседок глядели с сочувствием, но не подходили. Мне казалось, что каждый шорох, каждый взгляд лезет под кожу.
Я взвалил сумку на плечо. Плечо тут же ныло от привычного, но в этот раз особенно тяжёлого груза. Сергей ждал у угла дома, будто собака, которую забыли забрать.
— Ну что, дружище, — криво усмехнулся он, — нас официально перевели в разряд лишних.
Мы молча пошли к гаражному кооперативу. Осень сыпала на нас мелкий холодный дождь, под ногами чавкали лужи. Пахло мокрым железом, листвой и далёким портом. Где‑то гудели поезда, и этот гул тянулся по воздуху, как тяжёлый вздох.
Наш гараж стоял в самом конце ряда, чуть перекошенный, с облупившейся зелёной краской на воротах. Внутри — старый диван, походная печка, мой вечный «недоделанный» автомобиль, который я никак не доведу до ума. Запах машинного масла, сырого бетона и старых тряпок ударил в нос, но в этом запахе было что‑то родное.
Мы зажгли тусклую лампочку, сели на диван. Сергей достал из сумки термос.
— Хоть чай горячий есть, — вздохнул он, наливая в жестяную кружку. Пар поднимался тонкой струйкой, согревал лицо, но внутри всё равно было холодно.
— Красиво нас жизнь прижала, — сказал он, делая глоток. — Ты — из дома, я — с рейсов, и вот наш дворец.
Я молча крутил в руках кружку, чувствуя, как дрожат пальцы. Вдруг мне стало смешно и страшно одновременно: мы действительно спали теперь почти в обнимку с железом, как пророчески бросила Ирина.
Сергей полез в старый железный шкаф, шаря в бумагах.
— Надо хоть навести порядок, раз уж осели тут, — бурчал он. — А то я сам не знаю, какие документы на этот сарай есть.
Он вытаскивал папку за папкой: помятые членские книжки, протоколы собраний, какие‑то квитанции пятнадцатилетней давности. Пыль клубилась в воздухе, щекотала горло.
— О, смотри, — вдруг сказал он, вытаскивая плотный конверт. — Письмо какое‑то. С печатями.
Я разорвал край конверта, развернул листы. Там было официальное извещение: земля под нашим гаражным кооперативом подлежит изъятию для застройки. Сроки, подписи, слова о «первоочерёдном праве» и «пересмотре договоров».
Буквы плясали перед глазами.
— Это что значит? — глухо спросил Сергей.
— Это значит, — ответил я, чувствуя, как внутри поднимается новая волна страха, — что нас выгоняют и отсюда. Окончательно. Если не будем бороться.
Мы сидели в промозглой ночи, среди ржавого железа и старых бумаг, и я вдруг понял, что лишился не только дома и жены, но и последнего угла, где мог быть собой. Теперь и этот угол кто‑то собирался отнять, по закону, печатями и подписями.
За стенкой снова прошёл гул поезда. Где‑то далеко, за портом, мигали огни города, которому было всё равно, что двое сорокалетних мужиков остались без дома и без будущего. И я понял: если я сейчас не встану за этот ржавый гараж, то больше у меня не останется ничего, за что можно бороться.
Проснулся я от того, что холод вполз прямо под куртку. Дыхание белым паром, в носу щиплет, на крыше монотонно стучит редкий осенний дождь. Сергей, свернувшись клубком на диване, что‑то невнятно бормотал во сне. На бетонном полу лужицы, к стенам прилипли клочья паутины, в углу капало с ржавой балки прямо в таз.
Я лежал и думал: вот так и превратимся в двоих мужчин, которые живут среди железа и тряпья, пока нас не выкинут уже без разговоров. Или надо хотя бы попытаться придать этому углу смысл.
Поднялся, кости хрустнули. Взял метлу. Сначала просто отмахивал мусор от двери, а потом словно что‑то щёлкнуло внутри: зашуршал по всему гаражу, выгребая из углов темноту и залежавшуюся пыль. Сергей приподнял голову.
— Ты чего, генерал уборки? — хрипло спросил он.
— Если уж тут жить, пусть хоть похожим на мастерскую будет, — буркнул я. — А не на подвал для забытых людей.
Через пару часов мы вытащили к воротам гору ржавого железа, полусгнившие ящики, старые покрышки. Воздух стал чище, пахло мокрым бетоном и машинным маслом, а не только затхлостью. Я протянул руку, погладил по крылу свою вечную старую машину.
— Доведу тебя до ума, — сказал я вслух, скорее себе.
Мы раскрутили капот, перебрали провода, нашли причину, почему она всё время глохла. Руки ныли, пальцы были по локоть в чёрной смазке, но это была приятная усталость. Под вечер я взял лист картона, старый маркер и прямо у ворот вывел: «Недорогой ремонт. Помогу, чем смогу».
Сергей смотрел, как я привязываю картон к забору, и криво усмехался.
— Думаешь, кто‑то поверит двум изгнанникам?
— А у нас выбор есть? — спросил я. — Или мы тут сгниём, или пусть люди решат.
Первым заехал водитель из службы перевозки. Машина дергалась, как испуганная лошадь, он ругался себе под нос. Я, признаться, дрожал: давно не брался за чужую технику. Но руки вспомнили. Пахло горячим железом, под капотом тихо потрескивало. Через час мотор заработал ровнее.
— Сколько с меня? — спросил он, вытирая ладони платком.
— Дай сколько не жалко, — ответил я. — Мы только начали.
Он оставил чуть меньше, чем стоила пачка дешёвых сигарет, но я всё равно смотрел на эти мятые бумажки, как на первый честно заработанный знак того, что мы ещё не совсем потеряны.
Потом подтянулись соседи. Сначала за советом, потом уже с машинами. Вечерами наш гараж светился жёлтым прямоугольником в ряду темных боксов. Мужики заходили не только чиниться. Сидели на нашем диване, грели руки о кружки с горячим чаем, говорили о том, о чём дома говорить страшно: о детях, о страхе остаться никому не нужным, о том, как всё это надоело и как всё равно жалко бросить.
Сергей поначалу только шутил, отмахивался. Я видел, как тянет его обратно в старое болото — в привычку глушить мысли любой суетой, лишь бы не слышать собственную тишину. Иногда он срывался: уходил куда‑то на целый день, возвращался помятый, тяжёлый, с глазами, в которых не было фокуса. Но потом садился рядом со мной у верстака и молча перебирал ключи, пока пальцы снова не вспоминали, что умеют делать что‑то полезное. Постепенно его руки будто оттаивали, становились уверенными. Люди начали спрашивать именно его совет, и я видел, как он от этого прямо физически выпрямляется.
А дома тем временем Ирина осталась одна. Я это понимал умом, пока в руки Артёму не выдали первые квитанции на оплату и он, морщась, пытался разобраться в цифрах.
— Пап, маме тяжело, — сказал он как‑то вечером, сидя на ящике и крутнув в руках свечу зажигания. — Она злится, но… Там всё навалилось.
Я молча кивнул. Я и раньше знал, что она тащит дом на себе, но только теперь почувствовал эту тяжесть словно у себя на плечах: счета, сломанная стиральная машина, кран, из которого капает без остановки. И плюс мы с Сергеем, как два чемодана без ручки.
Артём всё чаще оставался с нами до темноты. Возвращался домой с руками в масле, с глазами, горящими рассказыванием: как мы завели старый мотор, как дядя Серёжа показал, как на слух понять, где стучит. Ирина встречала его в дверях, вдыхала запах металла и мой голос, который звучал в его словах, и я видел по её взгляду, как раздражение борется с тревогой.
Однажды она сама явилась к гаражу. Стояла у ворот, прижимая ладони к груди, будто ей было холодно, хотя день выдался тёплый.
— Ты его совсем отсюда не выпускаешь? — спросила она, даже не поздоровавшись.
— Он сам приходит, — ответил я. — Тут хоть видно, чем дышит.
Она осмотрелась: чистый пол, аккуратно развешанные ключи, в углу — коробка с учебниками, которые Артём таскал с собой. В её глазах мелькнуло сомнение, но губы тут же сжались.
— Мастер нашёлся, — бросила она. — Только дома кран второй месяц течёт.
Мне не было чем прикрыться. Я только развёл руками.
Через пару дней в наш старый железный почтовый ящик бросили повестку на общее собрание кооператива. В бумаге сухими словами было написано: землю собираются отдать под большой торговый центр, гаражи признать подлежащими сносу. Обсуждение, подписи, всё как положено.
На собрании в крошечном помещении правления воздух был густой от табачного дыма и чужой злобы. Люди шумели, махали конвертами, ругались между собой. Мы с Сергеем неожиданно оказались в центре этого гудения: к нам подходили за советом, пересказывали слухи. Кто‑то говорил: «Надо бороться», кто‑то уже мечтал о денежной выплате и новой жизни.
Ирина сначала только усмехалась, узнав, что мы собираем подписи, пишем какие‑то обращения.
— Герои железных коробок, — сказала она дома, когда Артём при ней похвастался, как мы обошли почти весь ряд. — Поднимите лучше платёж за квартиру, чем свой гараж защищать.
А потом впервые за долгое время позвонила мне сама.
— Слушай, — её голос звучал непривычно растерянно, — я нашла в старых бумагах один документ. Там почему‑то твой гараж… на мою девичью фамилию оформлен. В бюро что‑то перепутали когда‑то. Теперь юрист говорит, что это может оказаться важно.
На следующем общем собрании появился представитель застройщика. Гладкий, уверенный, говорил тихо, но так, что все затихали. Он раскладывал перед нами цветные схемы будущего центра, перечислял «выгодные условия возмещения», обещал, что «всем будет только лучше».
Я смотрел на его аккуратные руки и вспоминал свои, в трещинах от смазки.
Когда он узнал, что старый договор каким‑то чудом записан на Ирину, мгновенно переключился на неё. Подвинул папку, мягко заговорил:
— От вашего решения, уважаемая, многое зависит. Подпишете отказ — получите отдельную сумму. Зачем вам вмешиваться в мужские споры? Подумайте о ребёнке.
Я видел, как у неё дрогнули ресницы. В этот момент из толпы вдруг вышел Сергей. Он стоял прямо, хотя я знал, как ему сейчас тяжело.
— Стоп, — сказал он громче, чем обычно. — Прежде чем давить на Ирину, скажу всем кое‑что.
В помещении стало тихо. Даже люминесцентная лампа над головой будто перестала жужжать.
— Это я когда‑то, — он сглотнул, — по собственной глупости потерял оригинал старого договора. Я тогда всё по жизни пускал на самотёк. Из‑за моей безответственности теперь у вас в руках только копии. Если нужно искать виноватого, вот он я. Но давить на женщину, прятаться за её подписью… это низко.
Он опустил голову, как под удар. В тот миг мне стало его до боли жалко, но ещё острее я почувствовал: либо я сейчас встану рядом, либо потом уже нечего будет поднимать.
— Я отказываюсь от выплаты, — сказал я, перекрывая гул голосов. — Этот гараж — не подвал для тех, кого жизнь выкинула. Это единственное место, где я снова стал собой. Я не позволю превратить его в ещё одну безликую плитку в ряду витрин. Хотите строить — ищите другие дырки, которые удобно закрыть деньгами. Нас не закрыть.
Люди зашумели, кто‑то зааплодировал, кто‑то зашипел мне в спину. Но я знал: пути назад уже нет.
Ответ не заставил себя ждать. Через несколько дней в нашем ряду погас свет. Официально — неполадки, фактически — чёткий сигнал. По местным новостям прошёл короткий сюжет: кадры старых гаражей, нелестные подписи о «подозрительных личностях», которые мешают «развитию удобной городской среды».
Мы с Сергеем стали ночевать в гараже не потому, что некуда идти, а потому что стало страшно оставить его без присмотра. В одну из ночей Артём пришёл с рюкзаком.
— Я с вами, — просто сказал он. — Маме сказал, что у Кости. Я ей потом всё объясню.
Он развёртывал на верстаке бутерброды, гремел термосом. Мы сидели втроём в полумраке, слушали, как за стенами завывает ветер. Ирина звонила мне, голос у неё был сорванный:
— Верни мне сына. Ты опять уводишь его во всю эту свою железную жизнь.
— Он сам пришёл, — тихо ответил я. — Но я привезу его утром. Обещаю.
В ту самую ночь начался настоящий шторм. Дождь хлестал так, что крышу трясло, по лужам на проезде бежали целые ручьи. Вдруг из темноты донёсся рёв тяжёлого мотора, свет фар прорезал струи воды. В кооператив потянулась техника подрядчика, прикрываясь словами о «неотложных работах».
Гаражники высыпали в проход, размахивая руками, крича, что так не договаривались. Свет фар резал глаза, дождь бил в лицо, кто‑то поскользнулся и упал. В этом хаосе я сначала не заметил, как в соседнем боксе что‑то вспыхнуло. Сухой треск, одинокий язык пламени, потом ещё один. Через секунду загорелась старая проводка, огонь побежал по ней, как по фитилю.
— Там же мой старый бокс, — хрипло выдохнул Сергей. — Там ещё лежат документы, инструменты соседей, пара машин. Если всё сгорит, скажут, что мы сами во всём виноваты.
И прежде чем я успел его схватить, он рванулся в огненный коридор. Дым ударил ему в лицо, пламя лизало стены. Я бросился за ним, но меня удержали за плечи сразу несколько человек.
— Олег, нельзя, там уже слишком жарко! — кричали мне в ухо.
Я видел, как его силуэт мелькал в густом дыму: сначала в дверном проёме, потом ближе к глубине бокса. Слышал, как стонут от жара железные стеллажи. Сердце колотилось так, что казалось, сейчас выскочит. Я понимал: он идёт навстречу своей вине, пытаясь телом заслонить то, что когда‑то перенёс через «авось».
Пожарная машина приехала, когда полряд уже жил своим огненным дыханием. Вода шипела на раскалённом металле, пар обжигал лицо. Несколько гаражей выгорели почти до основания. Сергей вытащили, когда пламя уже выбило крышу. Его руки были чёрные, кожа местами побелела от ожога так, что на это страшно было смотреть.
Утром, когда от дыма остался только терпкий запах гари, по мокрым обломкам прошли люди в чистых куртках. Они, не спеша, осматривали, делали пометки. И в тот же день городское управление торжественно объявило: кооператив признан аварийным, снос будет ускорен «в интересах безопасности».
Сергей очнулся в больнице через несколько дней. Врачи говорили осторожно: мол, не факт, что он сможет снова полноценно работать руками. Для меня это звучало хуже приговора. Я сидел у его постели, держал его перевязанную ладонь и думал, что друг заплатил самым дорогим, что у него осталось.
Перед решающим заседанием комиссии, где должны были поставить окончательные подписи под сносом, Ирина неожиданно появилась у ворот администрации с толстой папкой в руках. Я увидел её через толпу людей, узнавая по походке.
— Держи, — она протянула мне знакомые подписи, которые мы с Сергеем собирали по вечерам. — Я добавила к ним кое‑что.
Внутри лежало коллективное заявление: требование признать часть территории кооператива общественным пространством — мастерской и подростковым техническим центром. Ссылки на забытые городские программы, старые решения, о которых все предпочитали молчать. Я читал и чувствовал, как во мне поднимается что‑то похожее на надежду.
Этот ход не означал победу, но чиновникам стало уже не так просто. Снос перенесли «на неопределённый срок для дополнительного рассмотрения». Местные газеты вдруг заинтересовались нашей историей. В гараж стали заходить незнакомые люди с блокнотами, камеры снимали обгоревшие стены, задавали вопросы о том, почему мы держимся.
Через пару недель я вернулся в наш полуобгоревший бокс и замер на пороге. Внутри, среди закопчённых стен, за верстаком стояли Ирина и Артём. Они сортировали уцелевший инструмент: отвертки в одну коробку, ключи в другую. Ирина, такая родная в старой вязаной кофте, что‑то тихо объясняла сыну.
— Не мешаю? — спросил я, едва дыша.
— Поздно уже мешать, — устало усмехнулась она. — Надо разбирать завалы. Не только здесь.
Мы сидели на том самом диване, который когда‑то казался нам с Сергеем ложею двух неудачников. Теперь он был просто старой мебелью, на которой впервые за долгое время можно было спокойно поговорить.
— Я ненавидела не Сергея, — призналась она, глядя в пол. — Я ненавидела то, что он напоминал мне о тебе прежнем. О том, который уходил из дома душой, даже когда физически был на кухне. Для меня этот гараж был не мастерской, а дырой, в которую ты прятался от семьи.
Я долго молчал, слушая, как капает с расплавленного пластикового короба где‑то у входа.
— А я боялся, что однажды ты выставишь меня, как ненужный предмет мебели, — спокойно ответил я. — Как Сергея выставила жена. И когда ему стало негде жить, я выбрал его, потому что страшно было представить, что со мной может случиться то же. Не из любви к старой жизни… из трусости.
Она посмотрела на меня так, будто впервые увидела без защитной маски.
— Я подала заявление не ради тебя, — сказала она. — Ради того мальчишки, который приходит домой с глазами, полными чертежей и планов. Он уже выбрал. И если для его будущего нужно, чтобы здесь появился технопарк, ремонтная мастерская, хоть кружок для подростков — я буду за.
Мы переглянулись. Обещаний, клятв, больших слов не было. Мы просто молча разложили на столе хлеб, простую еду, налили чаю в помятые кружки. Артём сел рядом, стал рассказывать, как посмотрел учебники по инженерному делу и хочет поступать именно туда, чтобы потом законно восстановить такие места, как наш кооператив.
Сергей из больницы звонил хриплым голосом, стесняясь своих перевязанных рук. Я сказал ему:
— Когда всё это сдвинется, если получится сделать здесь мастерскую для подростков, ты будешь старшим. Не руками работать, а головой и сердцем. Им нужен такой человек.
Он долго молчал, а потом выдохнул:
— Если мои руки уже не могут, пусть хоть мой опыт кому‑то пригодится.
Мы не обещали друг другу вечной любви, не ставили точек. Просто начали жить так, будто гараж и дом перестали быть разными планетами. Артём носил учебники то туда, то сюда, Ирина приходила в кооператив уже не скрипя зубами, а с сумкой, полной пирогов для «этих ваших мужиков». А фраза «Твой дружок не будет жить в моём доме» как‑то сама собой исчезла с нашего стола. Потому что и дом, и гараж стали единой картой нашей общей, трудной, но честно выстраданной судьбы.