«Дыхание города» это роман, где реальность пластична, а прошлое можно попытаться переписать.
📚 Чтобы войти в историю с начала
Глава 6. Отражение в Темной Воде
Тесто «отдыхало» под полотенцем, превращаясь в холодный, липкий ком. Александр лежал на диване, погруженный не в сон, а в тяжелую, свинцовую бессознательность. Тело обмякло, мышцы отпустили стальной зажим дня. Но под сомкнутыми веками – буря. Глазные яблоки метались, как пойманные птицы, под тонкой кожей век. Сны не приходили – он проваливался в них.
Холод. Резкий, речной, пробирающий до костей. Он знал этот холод. Знакомый вой ветра в стальных тросах над головой. Знакомый запах – влажной ржавчины парапета, бензина с Бруклин-Хайтс, темной, маслянистой глубины Ист-Ривер внизу.
Он снова стоял на мосту.
Не «видел» себя там. Был там. Каждая плитка под ногами – шершавая, реальная. Каждый порыв ветра – острый нож по щеке. И впереди, у самого края, озаренная тусклым светом фонаря – она. Сильвия. Темные, всклокоченные волосы. Потрепанная куртка. И в руках – тот самый маленький, плотно закутанный в серое одеяло узелок. Сверток. Жизнь. Готовый стать грузом.
Знаю. Знаю, что будет. Знаю, как закончится. Мысль пронеслась, холодная и четкая, сквозь панику. Он видел эту сцену. Чувствовал леденящую пустоту в ее глазах тогда, наяву. Слышал свой хриплый крик «Нет!», беспомощный и запоздалый. Это уже было. Прошлое. Кошмар, отпечатавшийся на сетчатке.
Но атмосфера кричала обратное. Запахи – слишком резкие, химически точные. Холод металла парапета, к которому он машинально прикоснулся, – слишком физический, передающий ледяное онемение в пальцы. Шум города – не фон, а давление: гудки, рев моторов, далекие сирены – все сливалось в оглушительный гул, бьющий по барабанным перепонкам. Это не мог быть сон. Слишком… плотно. Слишком настояще. Как тогда, в антикварном магазине. Как в подвале паба во сне об О'Бэнионе.
Дежавю? Нет. Это… хуже. Это повторение. Тюремная камера времени. Он знал финал, и знание жгло изнутри кислотой бессилия и вины.
Сильвия метнулась к парапету. Короткий, нервный шаг. Потом – замерла. Повернула голову к черной воде. В ее профиле, мелькнувшем в свете фонаря, не было истерики. Не было страха. Только то самое, узнаваемое, леденящее спокойствие. Абсолютное. Окончательное. Как у манекена перед тем, как его сбросят с крыши. Она прижалась лицом к серому свертку. На миг. Шевельнула губами. Шепот потерялся в ветре, но Александр знал слова: «Прости меня…»
Нет времени. Нет времени на анализ, на сомнения, на вопрос «сон ли это?» Инстинкт – дикий, животный, рвущийся из самой глубины, где жила невыплаканнаявина за ее смерть и смерть ребенка – взорвался в нем.
НЕТ!
Крик вырвался из груди, хриплый, рвущий горло, как в той ночи. Но на этот раз – не с места. Он рванул вперед. Ноги, тяжелые как свинец во сне, понесли его по мокрой плитке. Мир сузился до полоски тротуара между ним и ее спиной. До серого свертка. До черной бездны за парапетом. Ветер ревел в ушах. Слишком поздно? Слишком поздно как тогда?
Она уже перегибалась через барьер. Плечо, спина – уходили в темноту. Серый сверток – вот-вот сорвется вниз.
Он прыгнул. Не думая. Не рассчитывая. Рука выбросилась вперед, пальцы впились в рукав ее куртки – в ту самую тонкую, поношенную ткань, что он помнил. Схватил. С отчаянной, безумной силой. Рывок.
Равновесие исчезло. Мир опрокинулся. Вихрь ветра, крик – не ее, его собственный, – и страшное чувство парения-падения. Они качнулись за край. Сильвия вскрикнула – коротко, испуганно, наконец-то живым голосом. Сверток выскользнул из ее рук – Александр инстинктивно подхватил его другой рукой, прижал к себе. Его собственная рука, держащая Сильвию, горела от напряжения. Они висели. Над бездной. Сильвия, перегнувшись через парапет, смотрела на него снизу вверх, глаза – огромные, черные от ужаса, уже не пустые, а заполненные чистым, животным страхом смерти. Он упирался ногой во что-то – в выступ плитки? В неровность парапета? – отчаянно цепляясь за жизнь всеми мышцами, всем весом. Пальцы Сильвии вцепились в его запястье, ногти впились в кожу. Боль. Реальная боль.
И вдруг – упор. Твердая плитка под подошвой. Рычаг. Он рванул на себя, из последних сил, вытягивая ее, как утопающую из ледяной воды. Они рухнули на мокрый тротуар – грудь на грудь, ребенок между ними, закутанный, невредимый. Воздух вырвался из легких Александра со стоном. Он лежал на спине, чувствуя холодную влагу плитки сквозь куртку, бешеный стук сердца где-то в висках, в горле. Сильвия рыдала рядом, сдавленно, судорожно, обхватив ребенка. Ее тело сотрясали конвульсивные рыдания. Она была жива. Ребенок был жив. Он сделал это. Изменил. Спас.
Александр
(шепотом, в небо, в черные тросы моста)
Сделал... Спас...
***
Он проснулся.
Резко. С глухим стоном. Как будто его выдернули из ледяной воды. Холодный пот заливал спину, лицо, стекал по вискам, смешиваясь с… слезами? Тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Сердце колотилось в груди с такой силой, что казалось, вырвется наружу. Он сидел на диване, в полумраке своей кухни, пальцы впивались в край сиденья. Тени. Знакомые тени книжных стеллажей. Запах… несъедобного теста и пыли. Не холода, не ржавчины, не реки.
Где я? Мысль пульсировала в такт бешеному сердцу. Что… что это было?
Он поднял руку, посмотрел на запястье. Там, где во сне впились ногти Сильвии, кожа была чистой. Ни царапин. Ни синяка. Но ощущение боли – острое, жгучее – еще жило в нервных окончаниях. И в ладони, которой он схватил ее рукав, будто оставалось чувство грубой ткани и отчаянного напряжения мышц.
Он сжал кулак. Разжал. Пусто. Только дрожь. Только ледяной пот и безумный ритм сердца, не желавшего успокаиваться. И всепроникающий, гнетущий вопрос:
Сон?
Или… еще одно окно?
И если сон… почему боль была такой настоящей?
А если окно… то что я там изменил?
Он сидел неподвижно, прислушиваясь к тишине квартиры, к гулу города за окном, пытаясь отделить эхо кошмара от дрожи реального тела. Ловец Снов над кроватью в соседней комнате молчал в темноте. Но Александр чувствовал его присутствие. Как чувствовал след чужого отчаяния и чужой боли на своей коже. Дыхание города втянуло его в свою глубину. И обратного пути, похоже, не было.
В этой главе происходит фундаментальный сдвиг. Александр больше не пассивный свидетель или носитель тяжёлого знания. Он активный участник, пытающийся силой воли и тела изменить уже случившееся. Это новый этап его связи с «Дыханием города».
· Как вы думаете, что это было: сон, галлюцинация или реальное путешествие/вмешательство? Почему боль и тактильные ощущения были такими яркими?
· Предположим, ему действительно удалось спасти Сильвию и ребёнка в том «окне». Как это может изменить настоящее, которое мы уже видели (например, судьбу Саманты)?
· Что теперь делать Александру? Искать способ «возвращаться» снова, чтобы исправлять другие трагедии, или это скользкая дорожка, ведущая к безумию?
Ваши теории и интерпретации этого поворота сюжета самый интересный этап обсуждения. Пишите в комментариях.
Завтра выйдет новая глава