Не родись красивой 48
Разговор в кабинете на какое-то время отвлёк Кондрата, приглушил боль, словно на рану положили холодный компресс. Слова Семёна Петровича, его уверенность, чёткие формулировки, ощущение нужности — всё это ненадолго дало Кондрату опору. Он вышел из райкома собранным, почти спокойным.
Но стоило ему вскочить в седло, как всё вернулось.
Ястребок рванул с места, и Кондрат позволил ему идти быстро, не сдерживая. Дорога мелькала под копытами, пыль поднималась клубами, а он наездник ничего вокруг не видел. Поля, перелески, редкие подводы — всё слилось в одно серо-зелёное марево.
Мысли снова налетели тяжёлой стаей.
Злость.
Обида.
Безысходность.
Они накрыли его с головой.
Теперь он ясно, до боли ясно понимал: дорога к Ольге закрыта. Не просто трудна — именно закрыта, наглухо, навсегда. Она выбрала другого. Его младшего брата. И никакой силы в мире уже не хватит, чтобы это изменить.
Перед глазами снова вставало лицо Николая — упрямое, напряжённое, чужое. Его слова звучали в ушах, как приговор: «Она теперь моя. Не лезь к нам».
Отец настаивал на женитьбе.
И Кондрат знал — от Маринки ему не уйти.
Где-то глубоко, под всей этой яростью и сопротивлением, он уже чувствовал: должен. Должен по деревенской правде, по совести, из за того недоброго вечера в лесу, который не вычеркнешь ни силой, ни желанием.
Если рассуждать холодным рассудком, Маринка была, пожалуй, самым подходящим вариантом. Красивая, здоровая, работящая, из зажиточной семьи. С такой не пропадёшь. Такая дом поднимет, детей вынянчит, хозяйство удержит.
Разум соглашался.
Сердце — бунтовало.
Сердце не хотело принимать эту жизнь, этот путь, этот выбор. Оно всё ещё тянулось туда, где была Ольга — тихая, светлая, недосягаемая.
Подъезжая к деревне, он замедлил ход. Пыль осела, показались знакомые изгороди, крыши, огороды. Всё было прежним — и от этого стало ещё тяжелее.
Он ехал по улице, и внутри у него вдруг стало пусто и тихо. Он принял решение, и решение это его не радовало.
Надо идти сватать Маринку, - мысль эта прозвучала в нём ясно, без дрожи, без сомнений.
Как приказ самому себе.
Ястребок фыркнул, замедляя шаг.
Кондрат выпрямился в седле.
Жизнь, которую он для себя не выбирал, уже шла ему навстречу.
Он решил не тянуть. Сказал сам себе, что лучше прыгнуть в омут с головой — разом, без оглядки. Чем раньше, тем лучше. Иначе эта медленная, тянущая мука сведёт его с ума.
На следующее утро Кондрат пришёл к Степану Михайловичу и молча положил перед ним папку. Председатель долго не открывал её, будто чувствовал вес не только бумаги, но и того, что в ней заключено. Потом всё же развернул, стал читать, лист за листом, вглядываясь в убористый машинописный текст. В конторе стояла тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц.
Степан Михайлович поднял голову.
— Кондрат… — сказал он медленно. — А единоличники наши признаны кулаками.
Он произнёс это без нажима, почти буднично, но в голосе его проскользнула тревога. Он внимательно посмотрел на Кондрата, словно хотел уловить малейшее движение души.
— Тебе в райкоме об этом что-нибудь говорили?
— Да нет, — ответил Кондрат ровно. — Товарищ Кислицын сказал, что враги советской власти не дремлют. Что ухо держать надо востро. Спрашивал, есть ли недовольные разговоры в деревне. Я сказал — пока не слышал.
Степан Михайлович снова уткнулся в бумаги, потом протянул их Кондрату.
— На… сам почитай.
Кондрат сел за стол. Бумага была плотная, холодная на ощупь. Он читал медленно, вдумчиво. Здесь были постановления ЦК ВКП(б), строгие, безличные строки, в которых говорилось о классовой борьбе, о необходимости очищения деревни от враждебных элементов, о мерах решительных и бесповоротных.
На отдельном листе, коротком, особенно аккуратно отпечатанном, значились фамилии. Четыре фамилии. Под ними сухая формулировка: подлежащие выселению с семьями.
Кондрат прочёл их раз. Потом ещё раз.
Фамилии были знакомые. Люди, которых он знал с детства. С кем здоровался, с кем стоял на покосе, у кого занимал инструмент, у кого брал взаймы гвозди или верёвку.
Что-то внутри него дрогнуло - как тонкая струна. Но тут же напряглось, застыло.
Он поднял глаза.
— Время такое, Кондрат. Я сам не рад… да куда денешься. Решения сверху. Нам с тобой выполнять.
Кондрат кивнул.
— Так вот они, значит, зачем приедут… — задумчиво проговорил Кондрат, будто обращаясь не столько к председателю, сколько к самому себе.
— Кто приедет? — не сразу понял Степан Михайлович.
— Да Семён Петрович сказал… — Кондрат говорил медленно, подбирая слова. — Что из губернии подводы будут. Ждите, мол.
Степан Михайлович смотрел серьезно.
— И когда?
— На следующей неделе.
В избе стало как-то особенно тихо. Даже муха, до того жужжавшая у окна, исчезла, словно и ей не было места в этом разговоре.
— Выходит, что … — председатель провёл ладонью по столу. — На следующей неделе их заберут?
— Значит, заберут, — подтвердил Кондрат.
Он сказал это без нажима, почти ровно, но внутри у него всё сжалось. Слова прозвучали, как приговор — короткий, без возможности обжалования.
— Они что… правда враги народа? — вдруг спросил он и пристально посмотрел на председателя.
Степан Михайлович поднял глаза. Взгляд его был тяжёлый, уставший. Он молчал дольше, чем требовал обычный разговор. Пауза повисла в воздухе — густая, вязкая, будто её можно было потрогать руками.
— Выходит, Кондрат…, - сказал он,- что враги.
Кондрат медленно кивнул, словно соглашаясь не столько с ответом, сколько с самой неизбежностью происходящего.
— И куда их? — спросил он тихо.
— Не знаю пока, — вздохнул Степан Михайлович. Поживём, увидим. Нам этого не говорят.
Он поднялся, прошёлся по избе, остановился у окна.
— Только ты… молчи пока об этом. Никому ни слова. Сам понимаешь, время какое. Не дай Бог, разговор до них дойдёт — обвинят нас, что предупреждаем, что помогаем врагам. А это уже… — он не договорил, но и без слов было ясно, чем это может кончиться.
Он повернулся к Кондрату и посмотрел прямо, строго:
— Молчи, Кондрат. Молчи.
Кондрат сидел неподвижно. Он чувствовал, как внутри всё холодеет, будто по жилам пустили ледяную воду. Только сейчас до него по-настоящему дошло, что речь идёт не о бумагах и не о разговорах в кабинетах. Речь шла о живых людях. О судьбах, которые уже решены — без них и без него.
— Понял, — сказал он глухо.
Он поднялся, постоял и молча вышел.
На улице солнце светило ярко, птицы громко и звонко щебетали, деревня жила своей обычной жизнью.
Люди работали, смеялись, ругались, не зная, что для кого-то этот привычный ход вещей скоро оборвётся.
Кондрат шёл по улице медленно, будто ноги сами не хотели нести его дальше. В голове, как яркие, болезненные вспышки, раз за разом взрывались слова председателя: «враги».
Слово это не укладывалось в сознании, не находило себе места, будто было чужим, пришлым, насильно втиснутым в привычный деревенский уклад.
Враги…
Выходило, что Федька Ильин, тот самый Федька, с которым они бегали босиком по лугу, купались в речке, делили последний кусок хлеба,, в одночасье стал врагом.
Кондрат проходил мимо, остановился, глянул на Ильин двор. Всё было по-прежнему. Ничего в этом дворе не кричало о вражде.
Да, у Федькиного отца было хозяйство. Две лошади — крепкие, выносливые. Коровы, овцы, куры, утки. Земельный надел. Но ведь и ртов сколько — пять детей. Федька — единственный сын, а за ним ещё четыре сестры. Девки, хоть и работали наравне со всеми, всё ж силой уступали. Основная тяжесть ложилась на Федьку да на отца Василия Ивановича.
Кондрат хорошо помнил, как Федька с утра до ночи крутился по хозяйству. Как летом иногда даже не появлялся на гулянках — не до смеха ему было. После работы валился на лавку, засыпал, чтобы утром снова вставать затемно.
И вот теперь — враг. Кондрат размышлял, шагая всё дальше по улице, словно надеялся, что дорога сама подскажет ответ.
Да, Ильин-старший не захотел вступать в колхоз. Упрямился, держался за своё.
Вполне возможно, что Василий Иванович, был недоволен новой властью. Это чувствовалось — в его упрямом молчании, в том, как он отворачивался, когда заходила речь о колхозе, в его нежелании отдавать скот в общий двор.
Но Кондрат никогда, ни разу не слышал, чтобы Василий Ильин говорил что-то дурное вслух — прилюдно, открыто. Ни ругани, ни злых слов против колхоза, ни насмешек над новой жизнью. Он просто делал по-своему. Молча. Упрямо. По-стариковски. Это Кондрата злило — злило, как человека новой власти, как помощника председателя. Он считал это ошибкой, упрямством, старым мышлением. Но чтобы врагом назвать?..
Нет, до такой степени он никогда не доходил.
Не мог.
Конечно, в самую горячую летнюю пору, когда работы наваливалось столько, что один не управишься, соседи приходили помогать. Ильиным помогали грузить сено, выходили на жатву, стояли плечом к плечу в поле. Так было всегда — испокон веку. Сегодня ты поможешь, завтра помогут тебе. В этом не было ни корысти, ни злого умысла.
Кондрат чувствовал, как будто это всё неправильно.
Мысль не давала покоя. Она царапала, скребла изнутри. Получалось, что теперь надо смотреть на людей иначе — не как на соседей, не как на товарищей детства, а через какую-то новую, жёсткую мерку, где прошлое потеряло свою ценность.
Так надо, — пытался убедить себя Кондрат.
Раз партия сказала — так правильно. Не может же она ошибаться.
Но перед глазами снова вставал Федька — худой, жилистый, с вечно обветренным лицом, с усталыми глазами. И это не вязалось со словом «враг».
Кондрат пошёл дальше.
Он понимал: времени на сомнения ему оставляют всё меньше. Скоро придёт та самая подвода из губернии. Скоро всё станет явью — не разговорами, не бумагами, а реальными шагами, криками, слезами.
Кондрат крутил эти мысли и так и этак, стараясь рассудить трезво, по-деловому, по-новому.
И всё равно, как ни вертел, получалось одно и то же: Ильины — кулаки. Так сказано в бумагах. Так решено наверху. И жалеть их нечего.
В 12-00 читайте рассказ "Осенняя встреча", в 14-30 - продолжение истории про Чайковского.