Есть напитки, которые появляются в нашей жизни не по желанию, а по календарю. Новый год, чей-то день рождения, редкое примирение после долгого молчания. В такие моменты на столе почти всегда возникает бутылка игристого. Она стоит немного в стороне, будто знает: ее час придет не сразу.
В Армении его иногда называют солнечным эликсиром. Возможно, потому, что солнце здесь задерживается дольше, чем в других местах. А возможно, потому, что пузырьки игристого умеют сохранять тепло даже в январе.
В сердце Еревана, среди высоких елей, есть завод, который легко не заметить. Он не кричит о себе, не старается быть модным. Его основали в 1939 году — в год, когда мир уже начал терять равновесие. С тех пор здесь делают игристое по одной и той же технологии, будто время вокруг может ускоряться, а внутри этих стен — нет.
Это вино давно перестало быть просто напитком. Коллекционные бутылки уходят на мировые рынки, но причина не в редкости и не в красивых этикетках. Все дело во вкусе — в той странной смеси эндемичных сортов винограда и армянских фруктов, которую невозможно воспроизвести где-то еще. Как мелодию, услышанную однажды в полупустом баре: повторить можно, но эффект уже будет другим.
Игристое похоже на музыку. По мне, на грув. На музыку, которая звучит фоном, когда ты идешь ночью по знакомой улице. В нем есть легкость, но и глубина, есть паузы, есть напряжение, которое вдруг сменяется покоем. Вино выдерживают три года, потом еще — наблюдают, ждут, не торопят. Осадок должен осесть сам. Его нельзя уговаривать.
Погреб — особое место. Прохлада — восемь, максимум двенадцать градусов. Запах древесины и тишина, в которой даже шаги звучат осторожно. Бутылки лежат на дубовых пюпитрах, припорошенные пылью, словно люди, давно отказавшиеся от суеты. Их каждый день переворачивают вручную. Здесь верят, что вино живое. И что настроение человека, который к нему прикасается, имеет значение.
Потом наступает момент открытия — дегоржаж. Короткое движение, и бутылка словно делает глубокий вдох. В этот миг вино окончательно становится собой.
Для армян игристое — больше, чем традиция. Один из тех, кто стоял у истоков разработки поточного производства шампанизированных вин — академик Геворк Агабалянц. Его имя редко произносят вслух, но его работа живет в каждой бутылке знаменитого «Советского шампанского».
На заводе нет спешки. Линия с полусухим движется ровно, без нервов. Бутылки плывут — другого слова не подберешь — к тому моменту, когда окажутся на чьем-то столе. Здесь работают и опытные мастера, и молодые люди, которые слушают больше, чем говорят. Уходят отсюда редко. В основном — по возрасту.
Есть и свои легенды. Говорят, бывший директор завода, Нарек Багратович Казумян, всегда пил бокал брюта во время еды. Если кто-то жаловался на здоровье, он спокойно говорил: «Выпей шампанского». И люди пили. И, странным образом, становилось легче. Возможно, дело было не в вине. А возможно — именно в нем.
При всей сложности производства шампанское остается доступным. Полусухое — около трехсот рублей, коллекционное — вдвое дороже. Здесь считают, что праздник не должен быть роскошью. Он должен быть возможностью.
Армянское шампанское — не про пузырьки. Это про время. Про терпение. Про людей, которые умеют ждать. И каждый глоток — не столько вкус, сколько ощущение, что где-то между солнцем, виноградом и тишиной погреба все сложилось правильно.